Лето в Мондштадте певчее. Поют барды, поют над их головами леса, подпевает им из-под ног трава. Дилюк не против просыпаться от шума снаружи, будь то громкие указания Коннора, хихиканье горничных или же щебетанье птиц, кои бесстрашно залетают в гостеприимно распахнутое окно. Дилюк не против и гомона с улицы, коли добраться до винодельни представало ему чересчур трудной задачей и приходилось устраивать себе ночлег прямо на чердаке таверны. Шум он не любит, и то, разумеется, факт. Но любит Мондштадт - и без шума, без суеты голосистой, его нельзя было бы назвать городом свободы.

Дилюк не против. Привык. Всю ночь вслушиваться в тишину - нет.

А Мондштадт вот тих. Что говорить об окрестностях?

Дилюк не привык просыпаться и ничего не слышать. Беспокойный урывочный сон принёс больше вреда, нежели пользы. Мысли дурные и спутанные никуда не делись, и по вине головной боли было трудно сфокусировать зрение на собственном отражении в зеркале, ( всё таком же бледном, а на лицо - синеватом ). Стелла отлежал ему руку, но это меньшая из всех проблем.

Проблема большая нависла поверх потолка стальным молотом - и била по вискам. Уже многих - поддых. У Дилюка Рагвиндра достаточно связей и средств, чтобы предугадать что-то общее, наиболее вероятное. Его расчёты, впрочем, оказались дешевле одной моры - потому что стихийное бедствие он никогда, никогда даже не рассматривал в числе возможных. Это передалось от отца? Болезни матери упустил, она и умерла - так отец говорил. Он ничему у него не научился? Его ошибки - только повторять? Эти ошибки - глубже только делать, бессовестней? Что-то, где-то, как-то определённо точно должно было выдать проблему в зародыше, но Дилюк это упустил.

По-хорошему бы стоило побить себя по щекам. Посильнее. То, что одному - во всё - никак нельзя, невозможно это ни физически, ни теоритически, то ведь очевидно. Дилюк ведь логик. Он по логике этой один на второй ( на третий - на десятый - на тридцать второй ) круг одно и то же наматывает, носом себя же в факты тыкает, а всё равно наружу лезет что-то мерзкое, тяжёлое. А за ночь, в тишине, мерзость разрослась только больше.

Дожидаться птиц первых он не стал. Лишь первое зарево тронуло горизонт красно-рыжими разводами, когда господин Дилюк уже двигался лёгкой рысцой по направлению к городу, находясь на спине верной Женевьевы и ведя за узцы Бернарта, единственного коня, который бы ещё мог помочь с расчисткой завалов, оставшихся после землетрясения. На душе было недюже неловко от странности картины: безрадостные следы бедствия, проходившие по земле, и неимоверно чудесное небо, по которому мерно плыли золотистые облака.

Первый день лета пришёл согласно сроку. Остаётся лишь надеяться, что далее их край ничего не потревожит.

Перед воротами города Дилюк покинул седло, ведя своих лошадей под узцы. Поистине отвратителен ныне тот факт, что грандмастер рыцарей увёл с собой животных, чья помощь в сложившейся ситуации была бы неоценима. Однако проклинать Варку сил уже не было, а что осталось необходимо было пустить на главное - устранение кризиса. Какова ирония, господин Дилюк сейчас настолько же полезен, сколь и неэффективные рыцари.

Оценивая нанесённый бедствием ущерб снова и внутренне сжимаясь от вялых разговоров вокруг, ибо разговоры те - о последствиях, о затратах, о беспокойстве, о сожалениях, Дилюк почувствовал укол сомнений. Правда ли он делает сейчас, что может? Правда ли он имеет право на критичные слова, адресованные государственному аппарату? Правда ли он способен указать людям путь?

Или же Ноэлль. Ах, Ноэлль. Господину Дилюку пришлось сделать дополнительное усилие, чтобы выправить плечи и ужесточить, как полагается, взгляд. Он не может позволить ни ей, ни кому-либо увидеть себя в таком жалком состоянии, не тогда, когда клялся в том, что сделает из неё настоящего рыцаря. Так ли многому, впрочем, нужно её учить? Долг Ноэлль - в защите и помощи городу и его гражданам, и Дилюк ещё вчера убедился в ненадобности сего напоминания, ибо глаза её горели пламенно при одной лишь мысли, что кто-то при землетрясении пострадал. Сильная и ответственная, Ноэлль побежала бы помогать даже без приглашения Дилюка, и не останавливалась бы всю ночь, если бы её ни отговорил. Разошлись они по домам, господин Дилюк лично её и проводил. Стоило бы понадеяться, что она ещё спала в столь ранний час, однако зная её...

Да, зная её, надеяться не стоило. Дилюк руками бы всхлеснул, да обе заняты.

- Ты слишком рано. Мы договаривались на утро, дабы ты успела выспаться и позавтракать, а не на рассвет, - он не стал размениваться на мягкие слова, когда заметил вниз по улице её замаранное в пыли платье.

Имел ли он право это говорить? При своём внешнем виде? При всех сомнениях? Не так важно. Ноэлль должна была видеть в нём уверенность и стойкость, дабы не потерять их самой. Это то, чему учили офицеров.