---

Elizabeth Ethel Cordelia Midford // Элизабет Этель Корделия Мидфорд
» И пусть любовь моя не растопит снега,
Да лишь метель прядёт моё веретено,
И сама уже, точно смерть, бела,
Я буду ждать тебя всё равно. «

---

18 лет // всего лишь человеческая женщина // дурная девица, леди дома мидфорд // mia wasikowska; зеленые, теплый блонд, 173 см

» you're real as gravity // ты так же реален, как гравитация — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — —

Она думает о рюшах, платьях и единорогах; розового вокруг нее так много, что аж блевать охота, а как глаза прикроешь - мозги тебе все вынесет, уши прожужжит, на остатках здравого смысла каблучками потопчется и всюду блестки раскидает, с ладоней так сдует, прямо в лицо тебе, мрази черствой, ибо отвлеклись и послушай, ибо посмотри в ее сторону и натяни на свою протухшую физиономию гримасу поприятнее, ибо говори с ней, до тех пор, пока розовый тебе в сетчатку не впитается и люди вокруг не станут казаться менее омерзительными, чем они есть на самом деле. А? Ты не понял? А? Ты просишь, чтоб заткнулась?
Еще раз.
Е щ е . Р а з .
И так до тех пор, пока ты, тупица, пока ты, слепец, не вложишь в свою изгаженную этим несправедливым, гадким миром голову, что еще не все потеряно. Что жить еще можно. Что помирать рано. Что смысл есть, просто ты, как осел, смотришь в другую сторону.
Ты не хочешь ее слушать. Ты не можешь, пожалуй. У тебя другие заботы, у тебя важные дела, у тебя в голове - долг, у тебя в памяти - лишь пламя, а на твоих руках алеет первая кровь. Ты - занятой человек, у тебя большой опыт за (на) плеча(х)ми; ты знаешь, как оно все делается. Тебя предавали: один, второй; тебя убивали, медленно, с причмокиванием; тебя гнобили, пока ты пытался сделать, как лучше.
Тебе хватило.
Ты кончился.
Твои внутренности вывернули, а душу - высушили, и сейчас ты сморщенный, как сухофрукт, зато теперь понимаешь - пусть все отправляются к дьяволу, но ты свое дело делаешь, и тех, кто пытался тебе мешать, в итоге - не собрать и по частям.
А она приходит и заплетает тебе ленточки: в одежду, в волосы, на руку, на стол. И смеется. Так смеется, будто бы видения в темноте вчера ночью - это так, плод фантазии шальной, так, мелочь, так, с кем не бывает, а не выбравшиеся из твоей головы кошмары, которые теперь хотят пожрать тебя живьем, а кости - выплюнуть. Но она тут, смеется, и тебе хочется, на секундочку, на мгновение, рассмеяться вместе с ней. От абсурда.
Заместо этого ты говоришь ей не мешать и обещаешь купить новое платье, а она ногой топает, глаза досадливо прикрывает и уносится из твоего рабочего, рабочего, милочка, кабинета, по коридорам, откуда до тебя доносятся крики наподобие: "Ты идиот", "Ты меня не понимаешь", "А ведь говорила мне мама, что ты дурак бесчувственный".
Семья у нее, вспоминаешь ты, развязывая жизнерадостные ленты, которые потом аккуратно складываешь перед собой, ибо собираешься, в конце концов, их вернуть (ты ведь образцовый джентльмен, а не невежда, ты же вернешь даме ее подарки, а не выбросишь их в мусорку, ибо, мусор, тошно уже смотреть на тебя), тоже дурная. Отец у нее - фигура уважаемая, да кисейная. У него самые красивые шпаги, которые только можно найти в твоем королевстве; хочешь лучше - трать свои состояния заграницей, трать же их, трать, у тебя их все равно много. Но да тебе они без надобности, а вот отцу ее по статусу положены. Он ведь, так-то, рыцарь, - сэр, маркиз. На груди его звезда, а взгляд направлен куда-то то ли в будущее, то ли в альтернативное настоящее, где все приукрашено добром и справедливостью, прямо, как и у дочки. Усатый добряк, который при необходимости прикажет покрошить своему ордену покрошить и тебя, и твоих слуг, и всех, с кем ты когда-либо разговаривал, если королева, - да славится имя ее, - прикажет.
У него все такие двинутые, собственно. Кричат: "Мы защитим слабых!", - и защищают; кричат: "Мы не уйдем, пока каждый человек не будет спасен!", - и не уходят. Глупцы, да?
Им в лицо ты этого никогда, разумеется, не скажешь, и дело даже не в королеве, - живите долго, наш монарх, - и не в едва заметном и тебе самому уважении, что прорастает в груди каждый раз, когда ты видишь их в действии, а в маме.
Мама девочки-в-розовом - разговор отдельный. У мамы девочки-в-розовом глаза всегда такие, будто она только-только массово казнила дюжину предателей королевства и еще не успела выйти из образа, в рукавах у нее в любое время суток запрятан список того, за что тебя следует высечь розгами, а под руку, даже случайно, даже мимолетно, ей попадаться не стоит - сломает. К чертям тебе хребет сломает, и так же случайно, мимолетно, пока платочек будет пытаться достать, и велика вероятность того, что ты на полу будешь валяться, хрипеть и помирать, а она даже этого не заметит. Подолом платья еще напоследок заденет.
Под подолом у нее шпаги. Не такие красивые, как у мужа, само собой, да и, в общем-то, это мало кого волнует, - коли достала, голова у тебя с плеч полетит быстрее, чем ты успеешь разглядеть обшарпанные узоры и небольшие зазубрины на лезвии.
Ты же, ты, конкретно, который знает, как это все делается, помнишь ее удары из самого детства, когда трава была зеленее, а особняк твой целее. Ребра твои помнят; черта-с-два забудут, на самом деле, и ноют, и сжимаются, стоит тебе заметить, как у мамы-не-в-розовом напрягаются руки и как она платье свое замечательное с холодным выражением на лице начинает пальцами перебирать. Ты, раз уж пока глупостей не натворил, в безопасности. А те, кто перед мамой этой с огромным подолом стоял, - они все. С концами. Больше ты их не увидишь.
Еще у той девочки есть брат. Брат тебя терпеть не может. Это взаимно. Почему не может? Ты так не понял, да и неинтересно это, причем совсем. У тебя ведь много важных дел, не забыл? У брата этого, вроде как, тоже. У брата этого, отец - маркиз, у которого самые красивые шпаги в королевстве, и если брат этот не найдет в ближайшее же время, чем похвастать перед многочисленными графинями, сэрами и леди, то, читай, пропал. Он, как и отец его, добряк. Тот, что постарше - побольше, а этот - поменьше, зато с энтузиазмом таким, какой только в розовый и перекрашивай. Он сестру обожает - оно и видно.
Глаза у них одинаковые, но не шпаги. Братец сестру на руках таскает, ленточки на плечо вешает, дабы, не дай бог, та не надорвалась, и чуть что вперед прыгает, ровно настолько, чтобы девочке-с-ленточками не пришлось лишний раз лицезреть, насколько несовершенен, сколь наивен ее взор.
Ты думаешь: "Почему я не смеюсь?". Ты думаешь, в краткие мгновения, "как так" и "что делать", но когда братеца рядом нет, то как-то сам собой все понимаешь и даже не замечаешь, как принимаешь.
У тебя от нее много писем. Ты не просишь их прочитать своего дворецкого, даже когда работаешь; ты работаешь дальше, и лишь потом, когда тот скроется за дверью, когда те закроются плотно, раскрываешь и бегаешь глазами по витиеватым строкам с сердечками вместо точек. Каждый раз ты с остервенелостью ищешь в них какое-то давление. Наподобие, знаете, "обязательно приди", или "больше улыбайся", или "расскажи мне в следующий раз, почему ты стал такой черствой окаменелостью, которая не понять как еще сохраняет человеческий вид". Одно захудаленькое "ты обязан", хотя бы.
И не находишь. Никогда. Совсем.
Тогда ты все-таки посмеиваешься: слабо, хрипло. Ибо девочка-в-рюшах берет на себя так много, а получает в ответ так мало, и судя по ее письмам - изначально ни на что не надеется.
Тебя это бесит, - ты и не скрываешь.
Тебя бесит ее семья, - ты и это плохо скрываешь.
Ты бросаешься из-за нее под когти гризли, под разрушающуюся плотину, под толпу оживших мертвецов, (вставьте свой вариант подходящей кончины), - и это у тебя скрывать вообще не получается, и ты, если честно, уже даже не пытаешься.
А еще ты утыкаешь ее лицо себе в грудь и вжимаешь ее в себя, словно ее оторвать от тебя хотят, стоит кому-то опять начать кого-то резать. Пиджак ты тоже ей отдаешь - вдруг кровь долетит и платье замарает.
Потому, наверное, тебе с ее брата ничерта не смешно. Сам такой, проходил уже.
Дурная и раздражающая, с каждой секундой, проведенной с тобой, она ковыряет в тебе все большую дыру. Дыру в твою бедную, высушенную душу, через которую туда начинает проникать теплый солнечный свет, который тебя и режет, и колет, и греет.
И порой тебе так тепло, что хочется плакать.
Потому что ты серьезный, ты знаешь, как оно все делается, ты режешь ради королевы, - будь ты проклята, карга, не о тебе сейчас речь, - и все равно эта девочка шлет тебе открытки, подкладывает бантики тебе в карман и бросается на шею, обнимая, будто ты не ледышка совсем, и все равно клянется. Тебе, в любви.
Лучше бы, думаешь ты, наблюдая за ее живой, радостной улыбкой, пока та примеряет новое, будь оно уже даже не проклято, платье, которое она не возьмет, если тебе не понравится, не клялась. Потому что счастья ей ваша свадьба никакого не принесет, и ты понимаешь это уже сейчас.
Да, Сиэль Фантомхайв?

» gravity is just a feeble plot // гравитация - лишь невидимая грань — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — —

» дополнительно:
- как-то раз, когда ей было шесть, ее малолетний жених сказал ей: не хочу, чтобы меня пиздили шпагой, мне твоей мамы хватило, я рад, что ты не такая. с тех самых пор лиззи шпагу прячет, а носит исключительно кружева и рюши - леди должна быть милой, даже безоружной;
- тем не менее, скорее всего, поимеет вас на дуэли, ибо со шпагой обращается лучше, чем и жених, и братец, и общепризнанные гении фехтования;
- с ней вы можете в полной мере почувствовать себя крутым, ибо лиззи тактично промолчит и похлопает ресничками, когда заметит все ваши ляпы и фейлы, а не скажет что-то наподобие, давай, мол, лучше я. на самом деле, пусть лучше действительно она, ибо ей и быстрее, и качественнее, но вместо того, чтобы взять все в свои руки, лиззи спрячется за вашу спину. ведь вы хотите быть крутым и взрослым, а она вас слишком любит, чтобы этому мешать;
- любит вас больше, чем вы, возможно, заслуживаете, и просто хочет, чтобы вы были счастливы;
- ей не нравится ее рост и сам факт того, что она может положить толпу народа. по ее мнению, леди так не выглядят и леди так точно не смогут;
- на все сто чиста и непорочна помыслами и душой, не заслужила ничего плохого в своей жизни;
- на самом деле, просто будьте, как лиззи. если таких, как она, станет больше, мир станет местом куда как менее противным;
- скачет по стенам, как ниндзя, даже в корсете;
- есть плюшевый кролик: он темно-синий, у него на одном глазу повязка и гардероб у него лучше, чем у среднего аристократа. одним словом, на сиэля он похож настолько, насколько вообще может быть похож плюшевый кролик.

» связь: у амс уже имеется.

when it cuts you up this deep, it's hard to find a way to breathe your eyes are swallowing me mirrors start to whisper shadows start to see

where do i go from here? do i disappear? edge of the world should i sink or swim? or simply disappear?

У Лиззи сны всегда красочные, всегда оформленные учтивым подсознанием в золотые рамочки, а в голове всегда какие-то звуки - живые, почти до безумия: и голоса родных, и гул уличного Лондона, и пересвист флейты  со скрипками на званых вечерах.
До безумия сейчас - буквально. До безумия сейчас, и никак иначе.
Здесь Лиззи проспала бы всю жизнь; в этой холодной глуши, где нет ни звуков, ни красок, ни золота, Лиззи предпочла бы никогда не просыпаться, забывшись в уютном мирке, где все - из прошлого, воспоминания о котором стискивают ее глотку в тиски, так, что у нее темнеет в глазах: ее реснички дрожат, зрачки закатываются, ротик искривляется, раскрываясь, как у русалочки на мели, и все - постоянно, безпродыху.
Но, знаете, она не сопротивляется. Мертвенно бледные руки у нее всегда покойны вдоль туловища, и лишь только пальчики, по обыкновению застывшие в одном положении, скромно теребят ткань посеревшей сорочки.
Потому что она не против никогда не просыпаться. Потому что порой, порой такой, что ныне превращается в "постоянно", она устает так, что руки, некогда без усилия поднимавшие материнские шпаги, не могут и дернуться. Потому что сны - это единственное место, где она может получить то, от чего насильно заставила себя отказаться, и потому что ее нынешнее положение - это лишь ее вина, ее крест, ее ноша, отворачиваться от которой - лицемерие. Слабость. Предательство.
Сдастся сейчас - и обречет на смерть она своего графа, что душу продал, да не ей. Сдастся сейчас - и не невеста она ему больше, а коли нет, то в чем смысл? Жизни? Ее?
Она шепчет: "Сиэль". Брават лукаво спрашивает ее порой, бездумно повторяющую это имя, почему же именно оно. Лиззи пожимает плечами, слабо и ломко, пуще кутается в старый плащ, что достался ей с чужой руки, и смотрит на псевдо-прорицателя тупо и неопределенно - ее взгляд пустой, мутный, будто трава затоптанная, и от глаз этих у него губы дергаются, спружинивая из оскала в привычную улыбку.
Она не знает. Имя "Сиэль" для нее еще с детства стало то ли мантрой, то ли привычкой, то ли песней, то ли заклинанием. "Сиэль" для нее - то первое, что приходит на ум в моменты опасности, радости, тоски, удивления, ужаса. "Сиэль" - ее клятва, что не покорится ни времени, ни боли, вечным образом застывшая не только на ее устах, но и в душе. Ее глазах. Ее сердце. Все, что она есть, все, чем она когда-либо являлась, она посвящает одному, - и не жалеет.
Они должны делить друг с другом все горести, лишения и свершения, переживая жизнь за одну. Лиззи знает правила - Лиззи хорошая невеста, хорошая жена, как ни посмотри, как ни копни - идеальная; ее воспитание безукоризнено. Лиззи мечтает с детства о жизни в поместье Фантомхайв и сжимает в кулаках, облаченные в кружевные перчатки, тяжелые клинки, но именно сейчас, именно здесь, вдали от всего, что ей было дорого, без рюшей и лент в волосах, она понимает, по дрожи своей понимает, по торчащим костям понимает, даже по пересохшим глазам своим понимает, насколько же она жалкая.
Но даже если так, Лиззи спит и видит сны. Неважно, насколько пасмурны небеса за окном - над ее домом в Йоркшире неизменно безоблачная синева, свежая зелень, золотые волосы Эдварда и белые розы в высоких вазах, и все вокруг до умиления пастельное, прямо так, как она и любит. Она это и говорит, в глаза заглядывая и улыбаясь до выступивших слез счастливо: "Я люблю тебя, Сиэль".
Лиззи не врет. Лиззи врет, не моргая, ни разу в лице не изменившись, и все - Сиэлю, но не в этот раз.
"Я люблю тебя и твои розы", продолжает она, сжимая его ладони, как и всегда маленькие и холодные.
Порой Лиззи снится свадьба. Порой, брата, порой, Саэглинды, порой... порой ее и Сиэля.
Иссиня-бледные щеки Лиззи розовеют, словно яблочки, и она смущенно зарывает нос в холодное покрывало. Она не знает, сколько дней уже не улыбалась. Осознанно. Сама. Не во сне. Но когда спит - улыбается, и все благодаря Сиэлю.
Она думает о нем, кажется, постоянно. Его видение, фантомом застывшим на склере, дает ей силы, и Лиззи кивает сама себе - да, именно ради него она это и делает. Ради него она будет убивать и помогать преступникам, какими бы отвратительными они бы ни были, покинет теплый дом, оставит позади семью. Оставила ведь, уже, не оборачиваясь. И ежели потребуется - сделает это повторно.
Брават, по-отечески ложа руку на ее плечо, как правило головой мотает, осыпая ее золотой пылью со своих волос, да говорит, что, мисс Элизабет, предавать кого-то - мера излишняя, более того - сами-то Вы этого никогда не делали.
"Душа Ваша сверкает, как звезды прошлой ночью, - уверяет он ее, беря в ладонь ее растрепанные локоны, - то,  что совершается из любви, не может считаться преступлением".
Мама бы такого не сказала. Мама не такому учила. Но сейчас, оказавшись вдали от нее, Лиззи изо всех сил цепляется в это "не виновата", "невиновна" и "не преступница", неизменно Бравату кивает, называя его ничтожеством, трусом, но продолжает следовать за ним через леса, города, в любую непогоду и никогда, до шрамов от зубов под губой, не жалуясь, но дрожащими руками принимая горячий чай, грея души и вдыхая аромат.
Не преступница ли? Кто же ты тогда, Лиззи? Праведница? Защитница? Не-убийца?
Ктоктоктоктоктоктоктоктоктоктоктоктоктоктоктоктоктоктоктоктоктоктоктоктоктокто
Элизабет закатывает глаза; она более ничего не видит. Элизабет закрывает уши; она более ничего не слышит. Элизабет пронзает свою ладонь иглой; и ничего не чувствует. Более. Более?..
Элизабет не замечает холода вокруг. Ее ноги босы, руки - голы, а вся она бледно-синяя, будто уже труп; ее сорочка сливается с кожей.
Бегущая по лесу, сквозь угольно-черные ветви, проваливаясь по колено в сугробах, она ярко выделяется на снегу - кровью. Ее? Бравата? Преследователей? Всех вместе?
Почему преследователей? Почему Бравата? Почему ее?
Почему на ней кровь - неясно. Как ее сорочка не порвалась - тоже. Но ее онемевшие конечности без устали, молниеносно несут ее сквозь чащу, и Лиззи падает, и Лиззи царапает треснувшую кожу о малейшую веточку, и скачет прочь, словно олениха, вырвавшаяся из капкана, загоняя себя до пены изо рта, лишь бы не попасться снова, лишь бы не словить пулю в истерзанную плоть, лишь бы не... сгинуть. Только не здесь. Только не сейчас.
Элизабет знала одно - когда угодно, где одно, но не сейчас, не здесь, причем это "сейчас" - мгновения, что она переживает раз за разом, это вдохи леденящего воздуха, что обжигают легкие изнутри, когда она сама - дева снежная, словно она сама - ничего, кроме воды замерзшей, а это "здесь" - неопределенное, растяжимое, не там, где она, не там, откуда, - оно дальше, глубже, за пределами ее невидящего взора, за пределами этого... холода.
Е й т а к х о л о д н о .
Лиззи глотает снег и захлебывается. Она слабо кашляет, царапая горло, словно стеклом. Дыша, как зверек пуганый, слабый, с едва трепещущим сердечком, кое-как поддерживающим жизнь в остывающем теле, она ничего не понимает; ее взор затуманен, размыт, превращен в бело-красное месиво; на щеках у нее вода, скромная и одинокая, скатывающаяся тонкой струйкой по лицу, к шее, и так, в ложбинке между ключицами, и замерзшая.
Элизабет будто в предсмертной судороге шевелит пальцами; и застывает.
Тонкое тельце, костлявое, растрескавшееся, лежало на холодной земле, уже и не чувствуя совсем, как ветер лениво заметал ее снегом.
Лиззи это неинтересно.
Лиззи удобно устроила остывшую голову на, кажется, сугробе, или, вроде как, кочке, или, быть может, тряпье, что обронил тут случайный чужак.
Лиззи комфортно.
Лиззи, засыпая, понимает - ей приснится прекрасный сон.
Абсолютно точно, самый прекрасный из всех, что она когда-либо видела.
- - -
Отправляйтесь все к дьяволу, она не проснется.
Отправляйтесь все к дьяволу, ибо эти золотые цвета, которые ныне перед ее глазами, не могут быть реальностью.
Отправляйтесь все к дьяволу, потому что ей снова тепло; ей снова хорошо, будто бы Бравата с его звездами и золотой пылью никогда не было.
От...
- Сиэль, - умиротворенно промяукала она одними губами, зная - он рано или поздно появится.

怖     い     で     す

I’m    scared. I’m scared to get to the heart of my own mind. 僕だ け がい な い街

---

nero // неро
"nero" - черный. был назван так из-за, собственно, черного покрывала,
в котором его нашли на пороге фортуновского приюта.
» And if I become a demon, so be it. I will endure the exile. Anything to protect her. «

---

17 y.o. // demon-blooded // fortuna's knight, demon hunter // original; light-blue, silver, 179 cm

» you're real as gravity // ты так же реален, как гравитация — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — —

У Неро, сколько он себя помнит, всегда было два таланта: круто выглядеть и не встревать в то, что его не касается. И то, и другое пришло с опытом.

Хотел он того или нет (если кто спросит, - конечно, хотел, как же иначе?), но отношения со сверстниками (и вообще с кем угодно) у него не ладились никогда. Дети в приюте Фортуны волочили за собой одинаково прискорбную судьбу выброшенных на улицу птенцов, у которых ни родителей, ни дома, ни гарантий на будущее, и все же именно Неро, на фоне всего этого серого отчаяния, выделялся больше остальных. Своей агрессией, главным образом. И белой головой. И черными обносками.

Собственно, это было на руку. Кто-то кого-то отпиздил - виноват Неро. Кровать сломалась - Неро развлекался, больше некому. Буря в городе? Это Неро своим поведением прогневал Спасителя. И, блять, пусть подавятся - Неро все выпады принимал like a man, а точнее - like a buntar', тыкал всем факи и уходил жевать свой ломоть хлеба в самый темный угол, который только мог найти (в развалюхе-приюте у него был выбор богатый; "богатство" это был единственным, что ему на тот момент предлагала жизнь, посему вгрызался он в него, как в ежемесячную колбасу на ужин). Было нормально. По крайней мере, это то, что он отвечал на вопросы людей из Ордена Меча, которые регулярно приходили с осмотрами как и любые другие приличные на их месте спонсоры.

На речах Его Святейшества Неро не бывал никогда. Скучно, тухло, а еще надо надевать на голову всратые белые болохоны, а не любил их Неро одинаково - и цвет белый, и болохоны, а также униформу служителей собора в частности.

Собор этот, впрочем, явно любил его.

Кредо он впервые именно тогда и увидел, выходящего после молебна, всего такого важного, серьезного и с мечом наперевес. Он в то время свое первое звание только-только получил. Почти ничего не сделал ведь, зато гордости сколько вылезло, хоть жопой жуй. А потом он очень эффектно убил демона, пусть и хиленького, но демона, и Неро как-то сразу решил, что конкретно этот из ордена довольно сносный.

"Этот из ордена" стал его любимой темой для разговора с особо бесстрашными пацанами и случайными девочками. Девочка сидит и выполняет работу от воспитательницы, никого не трогает, а рядом подсаживается "этот ебнутый" и начинает вещать, а вот для пацанов это был прямой путь к спасению - стоило только упомянуть, что, мол, ты видел, как "тот из ордена" патрулировал улицы, Неро пиздить под руку подвернувшегося мгновенно переставал и с просветлевшим лицом начинал спрашивать, а на какой улице, а что сказал, а были ли демоны. Кредо был крут. Круче всего его окружения вместе взятые. Рано или поздно, он бы начал навязываться ему напрямую, но, видит Спаситель, Кредо и хотел порой, чтобы поздно.

Как-то раз Неро попался на глаза его родителям. Случайно, само собой. А потом еще раз. А потом и третий, уже в приюте; он тогда удивился еще очень, когда их с воспитательницей заметил. Она сказала, мол, он ебнутый, если что, так что не стоит, а они ей что-то вроде, мол, может и ебнутый, но душа наверняка добрая.

Неро чуть не подавился, когда осознал, что поебота в стиле "любовь всех спасет" позволила ему больше не жрать харчи и заиметь себе собственную комнату в просторном доме, и даже не под лестницей. Неожиданный поворот, в общем. Он до сих пор не понимает, за какие такие достижения его в семью взяли, и пусть гадает, но додумывать не додумывает, ибо, ну, это неважно как-то совершенно. Они подобрали - им спасибо. Его же дело телячье - не просрать это все со свистом.

И он не просрал, неа, ни разу, ибо пахал над своим поведением так, что в Фортуне аж климат изменился и демоны редкие перестали захаживать. Пошел в школу, впервые-то, и пусть и выполнял там роль все того же аутсайдера и того самого двоечника на самой дальней парте, который нихрена не делает в околовсегдашнем состоянии, он в нее все же ходил, и не прогуливал, и кружки, в которые его пускали, посещал. И в собор ходил, будь он неладен, и проповеди слушал (нет, не слушал, по правде, ибо музыку на полную включал, и все же), и перстень этой мумии, которой рассыпаться пора уже, а она тут речи до сих пор заливает, целовал. Ну не умница ли? Умница, конечно. Только вот выглядел он все так же круто, чьи либо проблемы его так же не волновали, а еблет случайному прохожему грозился сломать он немногим меньше, чем во времена приютских приключений.

А еще в его жизни появилась Кирие. Собственно, из-за нее все стало с этим как-то по пизде идти.

Кирие говорила: "Не дерись", говорила: "Не ругайся" и "идем кушать салат", а Неро привык драться, Неро за языком не следит, а ест он мясо, а не траву. Кирие слушается всех подряд, Кирие боится и муху обидеть, Кирие вечно вся с иголочки настолько, что не приебешься, как ни подойди, и эта же самая Кирие теперь говорит ему, как лучше.

Кирие, в конце концов, для себя никогда не жила. Другим все отдавать, все для других делать - вот это ее тема. Неро это бесило, злился он с этого, как мразь, и ему не оставалось ничего, кроме как слушаться ее. И не пиздить, и материться меньше, и салат этот ее жрать, потому что иначе у нее глаза на мокром месте, а сама смотрит на него с приторно-печальным выражением, и одинокое "блять"-таки вырывается, потому что это он во всем виноват.

Кирие была его любимой старшей сестрой, любимой младшей - для Кредо, любимой дочерью - для родителей. А он, Неро, был подобранным чужаком. Кирие он не мог обидеть при всем желании, а со временем и оно пропало. На замену ему пришла сопливо-тошнотворная потребность сдувать пылинки с ее волос, жрать ее траву не морщась, дожидаться с песнопений в соборе, чтобы пойти домой, обниматься при встрече, так как ну-мы-же-родственники-и-насрать-что-я-не-привык-к-прикосновениям, и еще многое другое, так как компания Кирие ему начала на удивление нравиться.

Неро почувствовал себя частью семьи. У него были отец, мать, брат Кредо, любимая сестра Кирие, и это было так хорошо, это было так замечательно, он еще никогда себя не чувствовал настолько на своем месте, как в те времена, и даже собор с Его Святейшеством, будьте вы уже прокляты, этого не омрачали. Неро думал - если Спаситель все-таки есть, то спасибо ему. Если это действительно его рук дело, как Неро все вокруг и говорили, то спасибо ему.

А потом его родителей убили. Демоны вернувшиеся, у нас же тут неспокойный город религиозных фанатиков. И Неро понял - нет, Спарда, иди-ка ты нахуй. Иди нахуй и держись от Кирие и Кредо подальше. Даром такая помощь ему не нужна.

Их дом как-то сразу опустел. Брат с сестрой никогда не отличались особой разговорчивостью, однако теперь это превратилось в замкнутость, а позже - мрачность, и обещания ордена отнюдь не помогали. Фортуна, которую Неро никогда не считал своим домом, начала приносить лишь головную боль своими серыми видами и античной мертвой архитектурой, потому что все эти купола - ересь, вся величественность - пыль в глаза, потому что тут демоны, блять, тут убивают, сука, и хвастливые защитники не способны сделать ровным счетом нихуя, чтобы предотвратить это.
Не все в ордене Кредо, который делает свою работу. Только вот сам Кредо этого так, почему-то, и не понял.

Любой интерес к учебе Неро потерял, как и к служению. Обязательства тяготили его, а нравоучения стали раздражать до зубного скрежета; он не хотел никого слушать, но лишь свалить куда подальше, хоть бы и за море, рассвет на котором - одно из немногих сносных зрелищ, что вообще можно увидеть в Фортуне. Но он сдерживался. Он сдерживался, потому что здесь была его семья, которой у него никогда не было.
Идите все "хочу" нахер.
Черта-с-два он вновь останется один.

Неро знал, что такая привязанность к подобравшим его людям до добра не доведет. Но если эту тупую собачью преданность еще можно было как-то понять и принять, то хер ли делать со внезапно нахлынувшим осознанием, что его любимая сестра Кирие перестала быть для него сестрой, Неро не знал аб-со-лют-но.

Кирие была очень правильной девушкой. Правильная девушка ни за что не стала бы ходить с младшим братом на свидания, держаться с ним за ручку у всех на виду, целоваться немного-не-в-щеку и еще много того, чем Неро хотелось бы с ней заниматься. Неро был смышленым малым - он это понимал.
Но блять. Хотелось ведь.
И он знает, как недавно клялся отбрасывать свои "хочу" в сторону; знает, склерозом не страдает. Однако более того Неро был эгоистом - твердолобым и беспросветным, и эгоизм его целиком и полностью был заключен в Кирие.

Тот факт, что Кредо дослужился до поста капитана Святых Рыцарей, собственно, того самого крыла ордена, отвечающего за демоническое кровопролитие и прочие прелести с использованием мечей с человеческий рост длиной, и, как следствие, дома начал бывать лишь по выходным и пятницам тринадцатое, а если мы пойдем еще дальше - оставлять своих младших родственников наедине больше, чем стоило бы, избавлению головы от неподобающих мыслей отнюдь не помогал. Кирие была рядом с ним немногим меньше, чем "постоянно", и если подобная близость лично ее радовала, ибо, ну, это же здорово, можно узнать друг друга еще лучше, все дела, то Неро вводила в ступор, темный такой, дремучий, с частым отделением от реальности и бессовестным залипанием в одну точку, которая по чистой случайности всегда находилась где-то в районе Кирие. И это было так тупо, так жалко, - Неро сам с себя ржал, но всякий раз, когда решал прекратить это, сердце неимоверно тяжелело, стоило только вновь услышать голос сестры с кухни, вещающего, мол, сегодня опять без бифштекса и лишь с бадьей салата. Ну и ладно, блять. И с сердцем, и с тяжестью, и, сука, с травой под майонезом.

А потом Кирие школу закончила. Так как таскаться по коридорам стало теперь не за кем, Неро идею среднего образования бросил и подался в орденовские рекруты, к семье поближе, ибо Кирие, душа верная, вместо учебы в университете где-нибудь около современной цивилизации выбрала родную, осточертевшую Фортуну и стала петь перед прихожанами в соборе. Пела она так, что ангелы слезы роняли, и Неро был как день ясно, что Кирие должна выступать в опере в огромных залах, а не перед кучкой фанатиков в балахонах. But oh well.

Так как единственное, что требовалось от так называемых рыцарей это умение эффектно махать мечом, не прошло и года, как Неро оказался под прямым командованием Кредо. Местные идеалы не волновали его абсолютно, как и правила, так и, само собой, униформа - из-за своей повышенной эффективности и полезности он не только себе нашивку на удобное пальто получил, но и полную свободу от всякой обязательной компании, ибо, Неро, просто режь всех подряд и не открывай лишний раз рот, ради Спасителя. Он и резал, и расстреливал, с удовольствием причем, в уютном одиночестве. Товарищество, командный дух, братство по мечу - его ничего этого не волновало. Неро заботило лишь одно - поскорее разобраться с обязательной поеботой и вернуться домой, где его ждали ужин, камин, успокаивающее мяуканье сестры, мурлыкающей себе под нос очередную мелодию, да по-странному ностальгическое ощущение чего-то нереального и душевного, будто бы он вновь на своем месте. И дело было, кажется, даже не в доме.

Собственно, во время службы с ним случилась какая-то херня. Не могла не случиться - произошла бы, рано или поздно. И в данном случае Неро насрать, что случилась она рано, ибо если Кирие не пострадала, оно того стоило. Его рука теперь - лапа, жесткая, чешуйчатая, когтистая, демоническая, а его тело - сильное и выносливое настолько, что человек быть таким просто не может, сам он теперь - не человек вовсе, а Неро убавился над перспективой учиться писать левой рукой, ибо ручка - не револьвер, в стороны сколько ни размахивай - расписаться даже не сможешь.

Однако данная проблема меркла перед одним небольшим открытием - Кирие нынче тоже его как брата не видит. Чувство реальности у него тогда в пизду просто улетело, но быстро вернулось, а вместе с ним и желание покорять врата ада, коли после этого он, Неро, понравится ей еще больше. Жалко, сопливо, сахарно до мгновенного кариеса, но это же Кирие - он с ней иначе не может. Только с ней.

Несмотря на всю ту ересь, что произойдет с ними и с городом в частности уже в совсем скором времени, Неро был уверен, что выдержит все, убьет все, что хоть на сто метров к его семье приблизится, все разьебет, всех остановит, ибо иначе нельзя, ибо иначе он, Неро, мусор бесполезный, и даже если в адскую тварь придется превратиться - он это сделает. Что угодно ради нее.

Неро не знал, но он останется без брата.

Неро не знал, но он сам никогда человеком не был.

Неро знал лишь одно - ежели Кирие хочет оставить этот затхлый город целым, он об асфальт разьебется, душу дьяволу продаст, но в Фортуне каждый камень на камне останется. Даже если по идее, откровенно говоря, его это не касается.

» gravity is just a feeble plot // гравитация - лишь невидимая грань — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — —

» дополнительно:
выбросил то самое черное покрывало еще во время жизни в приюте, ибо он не тряпка, ибо он жоссский пацан и в таких сопливых напоминаниях о несостоявшейся жизни не нуждается. оказавшись в новой семье, первое, что сделал - это накопил на наушники. именно кредо научил его обращаться с мечом, очень скоро его в этом превзошел, впрочем, хотя и помалкивал. матерится и язвит чаще, чем говорит "добрый день". на выпускной кирие было не с кем танцевать, поэтому она попросила неро, и хотя танцевать - не жоссское дело, тем более какой-то вальс, он это все равно сделал. в детстве более всего любил проводить время с кредо. обладает стойким цундерическим характером - может бесконечно вас обожать, но если попробует сказать это вслух, скорее всего, пошлет вас и прикроет красное лицо когтистой лапой. когда кирие поет - сразу надевает наушники и отворачивается, но звук не включает. его любимое оружие - механизированный меч "красная королева" и двуствольный револьвер "синяя роза", и, собственно, это единственный признак его скрытого романтика.
знаком со старпером в красном пальто по имени данте. сокращает это определение исключительно до "старпера", порой - до "херова старпера". как раз таки с его помпезного появления и выстрела прямо промеж глаз мумии-санктусу вся эта кутерьма и началась, однако по непонятной для себя причине до сих пор поддерживает с ним связь и даже порой заявляется в его пыльную контору, дабы стянуть со стола кусок пиццы. сам же данте ведет себя с ним по-отцовски, и он с этого охренеть, как бесится.
» связь: <4

"what girls are made of? sugar and spice and all things nice. that's what little girls are made of. learn poetry, not philosophy; embroidary, not cooking; dancing, not chess. be an unknowing angel." every girl born in the country of roses is raised by these words. i'm the same. however, IN ONE WAY I WAS ALWAYS DIFFERENT FROM OTHER GIRLS.

Элизабет снятся горы. Альпы, кажется, точнее - маленький домик четы Мидфорд, расположенный на полностью вырубленном плоскогорье, подальше от случайных пастушьих хижин, но не настолько, чтобы, в случае чего, не суметь добраться до них и попросить помощи, совета, лишнего теплого одеяла или же компании. Мягкий снег невесомо падает ей на шапку, но юная леди лишь больше вдыхает морозного воздуха и кутает нос в шарф, наблюдая, как отец разговаривает с пастухами, весело, но не специально коверкая слова неродного языка. Элизабет совсем немного понимает французский, но даже она осознает, сколь очевиден его акцент, а уж пастухи, она уверена, тем более. Но он важная персона. Достопочтенный господин. Никто бы не осмелился ему этого сказать, пусть даже Алексис Мидфордов, глава британского рыцарского ордена, не прогневался бы на них за это.
Отец уходит в сторону леса, добывать дрова для камина, а Элизабет мгновенно вскакивает и бежит за ним, очень выделяясь своей розовой накидкой и большими белыми помпонами по обе стороны на шапке, заместо ярких бантов, украшающих хвосты, но фоне их серых, простых, но теплых одеяний. Она начинает собирать хворост по примеру пастухов.
- Элизабет, хочешь нам помочь? - Алексис Мидфорд рассмеялся, складывая тяжелые дрова на самодельные сани.
Леди кивнула, складывая ветки в общую кучу. Она помогала с необычным усердием и вниманием, вслушиваясь, нахмурившись, пытаясь придать смысл незнакомым словам, в рассказы французов: ветки должны быть сухими, а от того - ломаться с громким хрустом, хорошо для трута также подойдут еловые шишки, кора деревьев, сухой мох. Элизабет снимает красивые узорчатые руковицы и просит более удобные варежки, дабы быстрее отдирать кору.
Элизабет, как получается, слушает о многом: о том, как собирать грибы, как их варить, как содержать скот зимой и менять сено. Отец головой добродушно качает, не понимая, зачем это ей, но юная леди лишь улыбается, совсем не пряча детский огонек в глазах, что загорался в ней всякий раз, когда она оказывалась на дикой природе, без удобства их лондонского особняка и вороха слуг вокруг. Она, как выходит, всегда приезжает в Альпы с семьей, и ей, в общем-то, не о чем беспокоиться. Элизабет же хотела показать эту жизнь Сиэлю. Она хотела бы оказаться здесь с женихом: без слуг, без лишних глаз, без пастухов, но со стрекотом дров в камине и едой без изысков, которую бы она готовила своими руками.
Конечно, Лиззи понимает, что это было бы сложно, для слабого телом графа Фантомхайва - особенно. Но она лелеет эту мечту уже с детства, и с каждым годом ее фантазии становятся все более и более детальными, обрастая опытом, целеустремленностью и готовностью.
Если они будут жить в Альпах, если они будут вдали от Лондона и обязательств, если более не будет никого, кто мог бы упрекнуть их за несоответствие стандартам и нормам высшего общества, если бы Сиэлю не приходилось никуда уезжать в тот же день, что получить письмо с королевской печатью, не сказав, куда, она была бы счастлива. Если бы Сиэль более не хмурился, если бы чаще расправлял морщины, что тонкими белесыми полосками появились на столь юном лице, когда приходилось решать проблемы далеко не для ребенка, она была бы счастлива. Она была бы счастлива уже от того, если бы он меньше внимания удалял работе, а больше себе, и если бы они жили в Альпах хотя бы по месяцу в год, дабы он отдохнул от своего долга перед короной, и это, согласитесь, мало.
Еще более ясно Элизабет понимает то, что граф Фантомхайв никогда не смог бы жить той жизнью, которую она кротко придумывает им с юных лет. Он бы не смог обходиться без слуг, он бы не смог без своей удобного рабочего места, в котором запрятаны приказы королевы и блестящих револьвер, не смог бы без еды, предоставляемой ему на блюдце, и Элизабет, да, Элизабет, по правде говоря, тоже. Такая жизнь не для них, не для цветов, что выращивались в теплом саду, не зная холода и зноя.
Однако леди все равно пытается. Леди идет собирать грибы, леди помогает матери и брату, что готовят им ужин, хотя ее зовут лишь тогда, когда время накрывать на стол. У Лиззи есть отец, есть мать и брат, тоже аристократы, тоже цветы такие же нежные, как и она, однако вместе они справляются. У них почти нет возможности остаться наедине, и несмотря на то, что трудно, несмотря на то, что непривычно, вместе они хотя бы на неделю живут простой жизнью и забывают о том, что творится в Лондоне, что творится с престолом и войнами, коих так сдержанно желает королева. Сейчас у них другая жизнь. Сейчас они люди простые. Сейчас позолоченные сабли стоят прислоненными к стене, а не прикреплены к поясу. Но это их желание; Мидфорды сами то решили. Захочет ли этого Сиэль ? Лиззи не ведала. И Лиззи, по правде, боялась спросить, ибо, Лиззи, ты уже не ребенок, ибо ты уже достаточно взрослая леди, чтобы понимать, что возможно, а что нет.
Понимает. Конечно, понимает. И поэтому молчит.
Элизабет Мидфорд поджала под себя ноги, совсем не вслушиваясь в разговоры родственников за спиной. Ее взгляд полностью сосредоточен на потрескивающем пламени, затягивающем ее все дальше и дальше от горного холода.
- - -
Девушка открыла глаза, но встретила лишь тьму, едва-едва складывающуюся в робкие очертания гостевой комнаты, размытые и плывущие. Она понимала, что в постели, но тело ее было словно подхвачено ласковой волной, убаюкивающей ее обратно в сон. И Лиззи бы заснула. Правда бы заснула, но понимала - нельзя. Нельзя. Лиззи достаточно смышленая девочка, чтобы понимать, когда от нее что-то хотят.
Несмотря на ломоту в руках, Лиззи поднялась над кроватью, силясь не упасть на нее, из-за слабости и какого-то странного жара, охватившего ее грудь, обратно, и пусто смотрела в пространство перед собой, пытаясь понять, где она. Обрывчатая информация, простейшие догадки легко ускользали от нее, издевательски пощекотав пальцы, и Лиззи становилось до слез обидно, до слез жалко. До слез больно.
Повернув голову, она увидела Сиэля. Сиэля...
Он спал. Элизабет подумать не могла, что сможет увидеть его спящим - словно бабочку в руки поймать. Его голова была на ее постели, совсем-совсем близко, так близко, что леди боялась пошевелиться, боялась поддаться своей слабости, свалиться и разбудить его.
Она ничего не понимала. И сейчас ей, по правде, все равно.
Элизабет осторожно, будто бы к щенку, которого ей подарили на рождество, дотянулась до его волос, неловко подогнув руку в локте. Она гладит его осторожно и даже трепетно, аккуратно и почти невесомо. Она и не дышала. Она и молчала. Она и пугливо отодвинула его челку со лба, сточенными ногтями пройдясь по шершавой повязке, вот уже сколько лет закрывающей один его глаз. Однако он не просыпался. Сиэль спал спокойно, как ребенок, и Элизабет выдавила из себя вымученную, чуть подрагивающую улыбку.
Ее глаза слезятся. Быть может, из-за жара. Быть может, из-за головной боли. А быть может от осознания, что одна ее маленькая мечта, маленькое желание, которое она записывала на бумагу в детстве, делала из нее звездочку и вешала на елку в канун рождества, кажется, сбылось.
А быть может это очередной сон. Быть может ей настолько плохо, что ей в голову приходят предсмертные видения. И быть может!..
- Сиэль, - тихо, надрывным голосом произнесла Элизабет.
Она боится спугнуть его, но потерять - еще больше.

Чоучоу не знает, как себя вести. Банально, тупо.
Ноги ее некомфортно сжаты. Глаза прищурены: смотрят на Ивабе, всего такого расслабленного, на солнце, и щурятся. В солнце ли дело?
Сейчас, сидя здесь, вот прямо здесь - территории дикого неудачника, которого не обсирает за спиной разве что ленивый, а в глаза - боится, срется, - сейчас она уже не думает, что это такая уж хорошая идея. Почему вообще подумала, что хорошая? Почему вообще, в первую, блять, очередь, она о ней подумала, почему вспомнила об Ивабе именно в этот момент? Тупица. Дура. Что теперь вообще делать?
Ивабе очень большой. Не жирный, нет; большой, грозный, твердый какой-то, будто ударишь и пальцы расшибешь о стенку. Его фигура закрывала собой солнце, и Чоучоу, словно, как раньше, сидела в его теньке. Она чувствует себя какой-то по-особенному маленькой, какой-то... беззащитной, несуразной по сравнению с ним. Она, жируха, она, бегемотиха, она, королева местного гадюшника. Это... непривычно. Уже - непривычно. Время унеслось сквозь пальцы, и теперь на ладони остались лишь крохи той, кем Чоу была раньше. Пропала она, осыпалась, и вместе с ней - ее связь с Ивабе.
Сейчас мозг решил вспомнить. Не вовремя.
Чоучоу прекратила рассматривать его лицо. Смахнула наваждение, воспоминания, глупое чувство - убегает, не иначе. Хорошо, что этот оболтус курит такое дешевое дерьмо - помогает не вестись на никому не нужные сейчас сентименты и иже с ними. "А может быть", "а вдруг", "давай помиримся и пожрем в маке" - это ведь все равно до него не дойдет. Это же все глупо, это ведь нахер никому не всралось, Чоучоу даже пробовать не понадобилось, чтобы услышать ответ.
Вот он, Ивабе. В неглаженой форме, с грязью под ногтями, порванных кроссах и самыми дешевыми сигаретами из ближайшего продуктового. Пахнет от него потом вперешку с едким дымом и резким дезодорантом. Что в нем такого грозного? Что в нем такого охуенного, чтобы о нем думать? Чтобы идти к нему за помощью? Чтобы ждать, что он решит твои проблемы? Ни-ху-я.
Ивабе нихуя не решит. Ивабе, этот мудак, черта-с-два ей поможет. Ивабе один раз уже послал ее нахуй - и она напрашивается на второй. Чоучоу тупая? Чоучоу наивная? Чоучоу просто нравится, что об нее вытирают ноги и навсегда выкидывают из своей жизни? Так ведь без проблем - сейчас она своего добьется.
Уйти Чоучоу, впрочем, не решилась. Пусть Ивабе и хамит, и наседает, и бьет по больному - пусть, она же ему никто, что он с ней церемониться будет. Ивабе может вести себя как последнее дерьмо, но это не изменит того факта, что Чоучоу он нужен, и именно сейчас. Стоило только ей вспомнить лицо Харухи, когда он увидел распечатки с их перепиской на доске объявлений, или его голос, тянущий "я этой суки еще покажу", его взгляд, слюни из его рта, когда он угрожал ей на запасной лестнице, его граблю, вцепившееся плечо до боли, что коленки проседают, - и уходить уже не хочется. Стоит только вспомнить себя: дрожащую, забитую, с подступающими в глотке слезами, и желание куда-либо уходить моментально пропадает.
Ей нужно разобраться с Харухи. С Харухи нужно разобраться как можно скорее, иначе, - Чоучоу правда, правда так думает, - он разберется с ней сам.
Королева Акимичи то ли принцесса, то ли просто овца напуганная. Сейчас так точно не разберешь, Чоучоу и сама не понимает. Беспокоиться, объективно, нечего, но объективно никто не видел того, с чем столкнулась она. Ни на кого Харухи так не смотрел, как на нее, и никому, кроме нее, он так ни угрожал. Она боится, серьезно, боится, что он не просто разок ей втащит и зайдет в этом дальше. Где-нибудь подальше ото всех, наедине, в темном, темном месте, что Чоучоу и увидеть-то ничего не сможет, он зайдет дальше.
Чоучоу ссыкотно. Прямо, блять, страшно. Она этого не хочет.
Забавно, конечно, что при первых звоночках получить по щам она быстренько, как миленькая, прибежала к Ивабе, как, блять, ни в чем не бывало. Забавно. Забавно, что даже спустя столько времени, сквозь все эти издевки в ее сторону, сквозь все оскорбления, она до сих пор думает, что Ивабе на нее не насрать.
- Да, дело дерьмовое. Воняет хуже твоих сигарет, - Чоучоу демонстративно помахала ладонью перед носом. - Хотя куда, казалось бы, хуже, да?
Чоучоу не язвить в ответ не может. Терпение у нее не резиновое, а характер - не сахарный. Ивабе и сам, вдобавок, не неженка, чтобы выбирать рядом с ним выражения.
Ивабе сможет ей помочь. Пусть просит в ответ, что хочет - у Чоучоу достаточно своих сбережений, чтобы выплатить любую его дурацкую хотелку.
- Я тут... сцепилась с одним идиотом. Харухи зовут. Капитан команды одной, - Чоу достала из лифчика красный "Мальборо"; закурила немного нервно, смотря куда-то в сторону парка, прямо за школьным стадионом. - Бейсбольной. Помнишь его?

Анатомия

Не являясь ни млекопитающими, ни рыбами, ундины имеют смешанное строение организма. Так, их нервная система схожа с гуманоидной, верхняя часть их скелета практически идентична человеку, а также имеется целый ряд органов, характерных для млекопитающих. Другое дело, что к млекопитающим они не относятся, а так называемые "молочные железы" в их случае - ничто иное, как рудименты, которые нельзя использовать по назначению в силу отсутствия матки - органа, дающего способность живорождения.
Ниже приведена приме-е-е-е-ерная схема расположения их внутренних органов. Я не художник, хотя хотелось бы, посему приходиться обходиться тем, что есть.

Дыхательная система
Дыхание ундин уникально. Они способны дышать как в гидро-, так и в атмосфере, иначе говоря, имеют двойную дыхательную систему: легкие и жабры, а также не лишены диафрагмы. Однако сие индивидуально: у разных ундин будут по-разному развиты легкие, вплоть до их атрофированности, и зависит сие будет даже от внешних признаков - степени похожести на рыб. Однако в большинстве своем представители этой расы могут дышать водой так же, как и воздухом, носом и жабрами на шее, сперва заполоняя грудную полость, а потом ее вакуумируя и выводя воду через рот.
Речевой аппарат
Напрямую взаимосвязан с легкими и жабрами, разумеется. Благодаря их гортани, ундины могут не только привычным для наземных рас образом разговаривать, но и преодолевать водное давление и произносить звуки разной частоты. Их разнообразие настолько велико, что ныне сложился целый язык, который для прочих рас будет непонятен не просто по значению, но и по звучанию - порой у этих звуков такая высокая частота, что она не может регистрироваться слухом человека.
Навыки общения ундин привычным для наземных народов, впрочем, оставляют желать лучшего. Велика вероятность, что они просто не смогут произнести легчайшие слова правильно и даже со временем избавиться от ужасного акцента. Если ундина не разговаривает "на двуножьем" с детства, то вряд ли уже сможет приспособить свой речевой аппарат в более зрелом возрасте. Однако природных способностей к пению, конечно, никто у них не отнимал - представительницы сей расы обладают высокими чистыми голосами, вызывающими, как правило, у любого существа лишь положительные эмоции. К тому же, ундины способны произносить многие другие звуки, свойственные наземным существам. Могут реветь, выть, издавать звуки плачущего ребенка, звон колокола... Хрюкать тоже могут - их нос прекрасно приспособлен для данного действия.
Слуховой аппарат
Самый хорошо развитый орган восприятия у ундин - это слух. Их ВРС - 0,1 м/с, а ЧРС от 10 Гц до 200 кГц, что делает их слух в десять раз лучше, чем у человека. С помощью эхолокации ундины способны прекрасно ориентироваться под водой, определяя живое и неживое окружение. Их дети учатся этому умению у дельфинов - любимых соседей подводной расы.
Воспринимают мир на слух ундины благодаря ушной перегородке, похожей на нарост. Этот нарост перекрывает доступ воды в слуховые каналы, а также представляет себя в роли приемника, воспринимающего окружающие вибрации и передающего информацию о них в мозг, где та приобретает очертания образов и ассоциаций к ним. Таким образом, ундины способны "видеть" и слышать на многие километры, прекрасно различая один звук от другого.
Устройство глаза
Зрение ундин далеко не такое острое, как их слух. Точнее, оно хорошее, ничем не уступающее человеку, однако сетчатка глаза у них покрыта специальной оболочкой, не дающей воде повредить их глаза, однако в это же время существенно блокирующее обзор. Ундины видят, как правило, лишь мутные очертания, притом не отличающиеся по освещению благодаря тапетуму, и прекрасно различают цвета, ровно как и наземные расы.
Ундины видят одинаково что в воде, что и на поверхности, т.е. отвратительно, и не могут по своему желанию снять защитную оболочку со своей сетчатки.
Строение челюсти
Челюсть ундин в большинство своем узкая в силу изящного подбородка, а нижняя ее часть непременно заходит за верхнюю. У всех представительниц вида зубы крупные и острые, позволяющие с легкостью разгрызать кости и рвать даже акулью кожу, а десна прочные в качестве защиты от острых осколков.
Пищеварительная система и рацион

изнемогая       от       ревности,        мои       руки       бесятся во мне ликует сатана пусть те, кто трогали тебя, повесятся, или я повешу их сама

изнемогая       от       ревности,        мои       руки       бесятся во мне ликует сатана пусть те, кто трогали тебя, повесятся, или я повешу их сама

fuck, yes
in the land of gods and monsters,   i was an angel living in the garden of evil
screwed up, scared, doing anything, that i needed shining like a fiery beacon
this is heaven, this is what i truly want.

innocence lost.

ПРОБНЫЙ ПОСТ Над пиками голого леса редела струйка дыма. Ты отошел недостаточно далеко, Шейн, но ровно настолько, чтобы никто ничего не услышал. Охотники придут уже скоро, и все-таки если сделать все, как надо, поесть быстро, обыскать быстро, и затаиться под кронами деревьев, чьи снежные шапки защитят тебя от проклятых глаз, бояться будет нечего. У Шейна все хорошо получается. Шейн за дымом наблюдает как под гипнозом, прикрывая уставшие от белизны глаза, и на секунду представляет себе почерневший камин, убогий и маленький, к которому жались восемь человек в тесной для них хибарке, пока он смотрел на них через щель в окне; снег смешался с грязью на ногах. Он почувствовал тепло своими ступнями, и понял, что все сделано, как надо, осталось малое, осталось главное, теперь, Шейн, дальше - все за тобой. Мальчишка по-странному глянул на кровь под ногами, сочную и красную, совсем не похожую на то серое небо. Она топила собой снег: поглощая собой все пространство, как болото, она разливалась все дальше, делая землю аппетитно алой, рисуя узоры тонкие и витиеватые, обводящие каждую кочку и травинку, от глаз более не скрытую, превращая эту поляну в розовый сад. Шейн топтался на красном снегу; ступни тонули в нем, обволакиваемые теплом и заботой. Как в материнском чреве. Ты хочешь к маме в животик, Шейн? У мамы в животике - уютно и спокойно, вот бы вернуться туда. Ты хочешь, Шейн, да? Шейн по дорожке переводит взгляд на зияющую рану, темную, смотрящую прямо ему в глаза, с каемкой рваной кожи вокруг, размером, как под его ладонь, специально под твою ладонь, и смотрит очень внимательно, как оттуда вытекает новая кровь, смотрит завороженно, как она струится по одному и тому же месту, снова и снова, как по тропинке, стекая по телу очаровательно ровно, а как до земли дотянется - поглощает ее всю, как чума, жадно впитываясь в свежий снег, и Шейн понял - хочет. У Шейна грудь потяжелела тягуче, упоительно, и воздух из нее шел очень горячий, а глотка у него дрожала, а реальность, да, эта белая реальность, эта осточертевше белая реальность, от которой хочется вырвать себе глаза, что разрезается разве что черными, как уголь, стволами, которые стояли, будто часовые, и были готовы сожрать тебя, если ты попобуешь уйти, искажалсь, преображалась, изменялась под цвет снега под ногами, и Шейн более не хотел вырвать себе глаза. У Шейна глаза не красные. У Шейна глаза видят только красный. У Шейна глаза - на ране; у Шейна руки по локоть в крови. Позволь ей впитаться в тебя. Он падает на колени, поглощая тепло своей кожей, а его кулак проникает внутрь еще горячего тела, легко скользя по внутренней стороне живота, и Шейн завороженно наблюдает, как тот прогибается наружу. Как тот растягивается. Как его ладонь просвечивает сквозь него. Шейн восторгается, упоительно, с теплотой на душе, насколько же внутри этого мужчины тесно и мягко, насколько же это похоже на маму, насколько же он чувствует себя в безопасности. Насколько же он хочет оказаться там. Шейн схватился за что-то очень мягкое. Это желудок. Он мягкий и нежный, с ним хочется заснуть, подложив его под голову, хочется обнять и прижать к сердцу. Хочется облизать, вобрав все это тепло. Хочется... хочется съесть. Брось. Шейн не понимает. Он не выпускает желудка из своих рук, и не закрывает рта с медленно стекающей из него слюной; у него взгляд на каплях крови, что струятся по его пальцам. Ему хочется. Брось. Хочу. Хочу, я правда хочу. Шейн хнычет почти жалобно, когда розоватый орган падает с глухим звуком на землю, шлепаясь прямо на его ступни, и как они, против его воли, откинули желудок обратно к телу, очень неряшливо, даже брезгливо. Это не еда. Не мама. Хватит отвлекаться. Делай, как говорят. Шейну от этого обидно, но он прав. Шейн хнычет, но уже тихо, обиженно, но обреченно. Он прав. Шейн понимает. Он умнее, и лучше знает, как оно все делается. Шейн понимает. Ты можешь погладить его, как котеночка. Шейн снова на колени садится, но уже не смотрит на отброшенный в брезгливости желудок. Он не подушка. Его не надо прижимать к сердцу. Он не от мамы. Он не котеночек - котеночки мурчат. Всегда ли они мурчат? Их гладишь - они мурчат. Они мягкие. Их хочется кормить. Это мертвый котеночек. Но от этого он не менее мягкий. Шейн более не хнычет - он дуется. Он обшаривает карманы и одежду мужчины очень нетерпеливо, второпях - он уже потерял много времени. Между делом моет руки об клочки чистого снега, вытирает их о чужую одежду. Шейн все правильно делает, но волнуется: сопит сосредоточенно, пытаясь успокоить дыхание, хотя уже не раз это все делал. Он делает все самое сложное, а Шейну остается лишь завершить, подчистить, довести до ума, собрать то, что уже принадлежит им. Это просто. Шейн маленький, но даже он справится. Ему удается найти хлеб на первом теле и сало на втором. Можешь это съесть. Это очень вкусно. Шейн в последнее время питался одними только ягодами, и сейчас остервенело набросился на еду, не способный даже толком прочувствовать вкуса. Сало таяло во рту, а черствый хлеб легко размягчался скопившейся слюной. Желание насытиться целиком поглотило его. Шейн сидел на вновь холодной земле, поджав под себя ноги, и ел отчаянно, будто в последний раз, совершенно не смотря по сторонам. Если что, он предупредит. Шейну спокойно, когда он так близко.

СВЯЗЬ Скрытый текст: Для просмотра скрытого текста - войдите или зарегистрируйтесь.

if i were you, i wouldn't love me, neither

• H O P I N G A N D A H O P I N G T H A T I W O N ’ T C R Y •