Зину он очень любит. Потом Зина открывает рот и начинается постэякуляционный откат.

У Тимура в зубах уже третья сига. Тимур припоминает, что, кажется, впервые он закурил в обеденный перерыв на заводе. Третья это была смена, может, четвёртая, а сути-то и не меняет — Тимур один член никого не знал и был той ещё сладкой, как первый вейп, сосочкой. Так вот — его как жмыхнуло, так с тех пор и не отпускает. Второй год подряд.

Для нервов, признаться, хорошо.

Зиннура он слушает вполуха, слова переделывая мысленно, конечно же, но вслух ничего не исправляя. Тимур слушает, Тимур кивает, Тимур поглядывает на часы, отсчитывая минуты до начала смены, и не забывает делать понимающее лицо. Он ведь парень простой, в отличие от ровных пацанчиков — отец устроил по знакомству сварщиком, так и работает, так, вроде, и на следующий разряд идёт. Если повезёт, в этот году или в следующем сдаст ЕГЭ как минимум на "заебись" и пройдёт на бюджет, а там пять лет ещё дальше, и начнутся какие-то перспективы.

У Абдуева вон, бизнес-планы. Тимур не удивится, если рождаются они во время рекламы на порнхабе, а Абдуев потом принимает их за откровения чистого разума.

Тимур своё место знает — у него многодетная семья и ипотека. Зиннур же пытается прыгать выше, и хоть он ещё тот дебил (Зиночка, как есть!), но его мотивационные речи, (которые время от времени выскакивают в реках ВК, — знаменитость!), заставляют ну, смотреть в завтрашний день, наверное.

А ещё Тимур слишком вежливый, чтобы готовить всякие провокационные ответы. Оттого, видимо, Зиннур до сих пор с ним трётся.

— Зина, вы прямо с языка сняли! — Тимур кивает почти серьёзно, оперевшись на перила и заглядываясь на debila як верный слушатель.

Он не понимает, чем так Абдуева не устраивает его дед. Хороший старик, добрый, ворчливый — ладно, внук ведь тоже не самое удачное наследие. Живут себе вдвоём, так пусть радуются — у Кадырова трёшка по материнскому капитал и 70 квадратов на восемь голодных ртов. И никто никого не выгоняет.

Из Тимура неодобрение аж сочится.

— Оставь деда в покое, он старенький, скоро следить за собой не сможет. Что, наймёшь ему сестру милосердия и бросишь? Сигарету уже возьми и хватит чушь пороть.

Кадыров хмурится, как очко сжатое, но на руки Зины всё равно засматривается. У его сестёр такие же прямо. Зиннур поди и не дрочит — скользит, как по шёлку.

Он кладёт пачку в протянутую ладонь, не забыв потереть об неё шершавый ожог, который не может зажить уже месяц.

— Так ты сходи в армейку, будет у тебя время подумать о новом проекте. Я-то тебя дождусь, сам знаешь.

Он бы и сам сходил, по правде. Но его пронесло как-то слишком сильно — путаница с документами, видимо, подумали, что он тут проездом из Вьетнама. Ну и кто он такой, чтобы настаивать.

— Может, сходим побухать завтра? У меня выходной просто, а с мелкими на этой неделе сидит Надя.

Тимура осиняет, и морда лица его замечательная принимает самое жалостливое выражение.

— Или ты опять без денег остался?

Он точно не знал, с какого именно момента отношения Зинаиды Белокурой и Игоря (просто Игоря, цензурно — Игоря; прочие варианты принадлежат, главным образом, Абдуеву, и хоть Тимуру было с них обосраться, как смешно, то Игорёшку это обыкновенно взвинчивало до пизды, а уж взвинченный Игорёшка свои конечности не контролирует) стали натянутыми настолько, что даже третьим лицам порой в ходе их выяснения доставалось по лицу. В целом, и хуй бы с ним, с лицом, ибо у Тимура оно один член уже испорчено (спасибо, папа, что уронил угли на лоб, пока на шашлыках были, очень приятно!), то вот за Абдуева было уже страшновато: тощий ведь, как спидозник, вот так прилетит костяшкой по темечку, и всё, дурачок на всю жизнь, а деду Джамилю и так с ним трудно. В общем, Кадыров, как обычно, включает в себе режим Махатмы Ганди и начинает зрить в корень ещё до закипания самого конфликта, по возможности, когда страшно особенно, уводя перед этим Игорёху дурного в сторону и объясняя, что ежели и рождается кто с твёрдой, как камень (только полой — ха ха), башкой, или же прессаком железным, что вместо груши используй, то отнюдь не все люди могут похвастаться таким же. Ну, вот на днях он его отвёл так же, пошушукались там с ним, пообжимались по углам, Зиннур потом весь вечер оставшийся дулся. Опять про это вспомнил, что ли?

— Любить надо того, кто сосёт лучше, — Тимур глядит на Шамилевну искоса, а сам невольно задумался: как это так мужики ебутся, когда у нижнего борода растёт? Колется ведь, поди, щекочется. — А это, очевидно, ты.

Хотя для честного слова стоит упомянуть, что коль Хомякова побреешь — и сказка наступит. Глаза у него большие и ясные, ещё и ресницы такие, что с любого постера завидишь, — девки уже завидуют. А без волос на еблище, так и еблище-то больше и не еблище, а самое настоящее аккуратное личико, которое впору поглаживать, когда за щёку берёт.

Кадыров ощутил в себе острую потребность пойти на завод. Вспотеть как следует, шрам какой поставить, побазарить на обеде, кто там кого трахает, пивка попить, если повезёт. Мужиком себя снова почувствовать хочет, короче говоря. На Зину-то заглядываться ещё ладно, это святое. А кабан тут нет-нет-нет, явно не к месту.

Вот и Зине он ничего не ответил. Сам понимает, что не найдёт. Очевидные вещи какие-то сегодня Шамилевна глаголит.

Хотя он понимает по-челочески, что та чувствует. Сам порой ловит себя на мысли, когда Абдулов с Хомяковым частят без него кутить ездить в Шушары какие-нибудь, что вот, мол, а какого хуя-то, спрашивается? Он что, лысый? Зиночка-фенечка это его лучшая подружка, чего за измены на ровном месте начались? Но Тимур-то такие думы думные, ну, гонит в шею, а то ведь братанов по кастам не делят, а Игорёк сам их выбрал, как щенок породистый новых хозяев. Мы в ответе за того, кого приручили, и если в жопе сверлит, дай приревновать кого, то лучше в уголке у себя где-нибудь сидеть да надрачивать молча, а людям добрым не мешать. Вон, расстался уже так с одной — видите ли, с друзьями он проводит больше времени, чем с ней, вот пусть он с друзьями и ебётся. Ну, принято к сведению, что сказать.

— Я специально для такого комбез новый куплю. И тебе цветов ещё нарву. А дедуле "белочку" подгоню, или минералочки "нархыз", тут уж на тебя полагаюсь.

На автомате, сам не думая, Кадыров положил в разинутый рот Шамилевны палец. Вместо кота у него, как никак, не зря ведь живность завёл.

— Ладно, шампунь тоже с меня, — палец он убрал и спокойненько отвернулся, снова опираясь на перила захудалого моста, — но ты тогда готовь гандоны.

Про детей Кадырову и самому разговаривать не то, чтобы охота. У него вон, целая квартира караедов, и бегают всё, шумят, на выходных так и вовсе застрелиться можно, будь у Тимура терпения чуть меньше, чем у святого. Он понимает уже, сколько с детьми проблем и сколько они требуют времени. Что уж говорить о жене потенциальной — мать чахнет и чахнет с каждой беременности всё больше, а всё равно ведь рожает. Жалко ведь будет. Нахуй через такое проходить, особенно сейчас, особенно в России.

Зиннур вон, и вовсе, как ребёнок.

— Прости, — Тимур сдаётся и тянется за следующей сигаретой, так и так завтра аванс, а на смене, если что, стрельнет, — сказал, не подумав. Подумал, что вдруг у дедули твоего подходящий период наступил.

Кадыров замолчал вместе с ним. Курит по-тихой, ощущая уже лёгкое покалывание в кончиках пальцев, что обычно свидетельствует о скором онемении, да поглядывает изредка, гадая уже, что именно он не так сказал. А может и всё нормально, и Зиннур лишь вновь летает в прострации наедине со своими бизнес-планами. С этого угла и не разберёшь.

— Да, слушал. Тебе бы танцы ещё подтянуть, и можешь на прослушивание без меня поезжать, — вроде ирония и есть, а вроде и честен сейчас до жути. — Записывать тоже вскоре можешь начать. В траллике ездить буду и о тебе вспоминать, пока ты там мильёны свои зарабатывать будешь.

Тимур глянул на часы, и не ошибся — нужно уже начинать двигать булками в сторону метро. Видами полюбовались и хватит, пора и деньги зарабатывать.

— Зина-солнышко, а мне пора уже, — он протянул руку для рукопожатия, посчитав объятия передозом для сегодняшнего гееметра, — я тебе напишу ещё, куда двинемся завтра, но я пока склоняюсь к клубу. Можешь начинать прихорашиваться для тусича-пусича.

Тимур батрачит исправно и без писку, давно выучив на отцовских подсрачниках, что с каждым годом становились всё слабее и слабее, — взрослым дядям перечить не надо. Не стоит оно того, не стоит. Побузит кто — а ты в ответ не бузи; не для того мы с мамой из рыбаков выбились, чтоб нас желтозадыми называли. Но если кто въебал, то ты, конечно, въеби в ответ. В этом батя его был постоянен.

Смена у него обычно часов девять. Обед — один, перекуров — по совести (Танька он же тут как, он тут младшенький — на тебе и сигаретку, и водичку, а давай я и с тобой пойду покумекаю ты, чай, парень надёжный). И там, и везде, и когда не надо — тоже, его уверяют, что батрачит он тут не зря. Выходит у него хорошо, рукасто; и разряд получит, и, может, на другой завод его переведут, а там, как курсы окончит, и начальником смены через два годика станет. А дальше — перспективы: кредит родителям поможет выплатить, машину себе возьмёт, а там и до своей квартиры недалеко, молодым семьям-то проценты срезают. Таня, может, и кивает, а на душе грустновато. Может, он звездой (Зина осветляет макушку свою порой так сильно, что не надо никаких небосводов, не надо) хочет стать?

Тимур парень не самый впечатлительный — обычно. А депру всё равно ловит — нынче.

Отрабатывает он исправно. Ему в очередной раз напоминают, какой он славный сын и ровный пацан, и по секрету всему свету вручают литр "Берёзки", потому что Серёге ну пиздец, ну хватит уже, обойдётся, а ты вот молодой, тебе нужнее. Танюха их благодарит искренне, в чувствах представляя, как дарит его Зинаиде в букете из сто одной ромашки, но вовремя осознаёт, что в мечтах своих начинает путать его с дедулей Джамилем.

А, ну. Делать нечего — одно лицо с корзинкой своей по молодости был. Кадыров запомнил — каждый визит ему показывали альбомы хрустящие, прям как коленки у дедана, когда тот привставал, чтоб Зине отвесить пиздюлину. В этот раз, надеется, до рассказов про поствоенку дело не дойдёт. Реально ромашек прикупить им на пару, что ли. Аванс-то пришёл.

По дороге домой по маршруткам Тимур рассуждал, что Зинаида Шамильевна сама, по-хорошему, как ромашка. Хуй пойми — похож. Тимур же он, ну, пооднотоннее, как одуванчик. То ли потому, что мякиш такой, то ли из воспоминаний о детстве, когда Абдулов таскал ему одуванчиков и зацеплял за ухо. Тимур думает, что это мило и приятно, пялясь в серые пейзажи за окном маршрутки, что только-только начали золотиться по краям в рассветных лучиках, но понимает, что это по-гейски, и лыбу с лица убирает.

Продолжил по приезду домой. Ложился он в кровать сестры, которая с выработанной годовалым режимом выправкой закрывает его в спальне и уходит нянчиться с младшими, уже мыслями где-то там, за КАДом в СПб, а то и вовсе на рейсе в Сеул, на котором наверняка воняет кимчи вперемешку с успехом. Но больше одеколоном Зиннура. Душится им, як чертов отгоняет, а Кадыров он не зря не чёрт — и выдерживает, и ничего не говорит, и даже, задумавшись, принюхивается, ловя в пьяном угаре распалёнными рецепторами всякие разные приятные нотки. Это стадия? Надеется, что нет. С этой же надеждой засыпает.

Сама Надежда, уже Кадырова, будит его точечным ударом промеж лопаток. Говорит, вставай, хуй бумажный, ты ещё на свиданку собирался, вставай, тварь, не опозорься. Тимурчик толком-то и не понял, какие там ещё свиданки, да и, признаться, похуй — спросонья совесть его дрочёная давит не так сильно. Полистал чатики, пролайкал все мемы от Игорёшки, коих обыкновенно и стабильно ждёт его всегда штук по тридцать, отправил Зиночке радости селфач с красноречивой подписью "смотри, как ради нашего капитала горбачусь", да как-то и проснулся окончательно, ибо до всех этих ваших соцсетей особым ходоком не был.

В дальнейшем оказалось, что под свиданием Надя имела ввиду нещадно обнищанские посиделки в "Клеопатре".

— На, вот это надень, — мамина и папина гордость тычит в грудак самую дорогую футболку из всей скудной коллекции, — ну вот, уже вид какой-то появился.

Наденька сонечко — главная дива во всём микраше. Взгляд у неё, ну, знаете, намётанный. Пырит на него своими глазами ясными, как у матери, и Тимур аж душу ей открыл. На вот, мол, гуру, секи паскуду.

— Не боишься, что я Зиннуру больше тебя начну нравиться?

— Ой, блять, молчи уже, — Надя ему футболку в джинсы то заправляет, то вынимает, и каждый раз материт его так, будто это его вина, что джинсы на бёдрах стали такими узкими, — мне он в каком классе нравился, в шестом? И то потому, что у тебя друзей других не было, влюбляться было больше не в кого.

Таня мычит неодобрительно. Поверх макушки сестры проходится взглядом, цепляясь за раскиданную одежку и три корзины, из которых торчала косметика, и не мог каждый раз ни восхищаться — это надо же, под всё место находить. Умница Надя, умница.

— А сейчас с твоим Зиннуром уже всё понятно.

Что там и как с ним понятно уточнить не удалось. Умница-красавица отправила его в путь дорогу, не забыв вручить "не дешманский" бомбер и мимоходом напомнить, чтоб девок домой никаких не приводил.

А дальше и Абдуловы родненькие, и ромашки, и "Берёзка", которые ведь грех не принять. Джамилю подарок, безусловно, понравился, на что Тимур без всяких условностей потащил подружку свою дурную поскорее за порог. "Дурная", впрочем, звучит грубо и, что важнее, неправдой это было — Зина вырядился, как одна из его бывших, со спины так вообще перепутаешь. Но не на лицо, нет. Та хмурая была, да и что ей, родителями кинутой, улыбаться, а Зина его вон, прямо сияет.

Или это свет от вывески так падает. Тимур, право, ещё не решил.

— Всей семьёй наряд собирали, хотел перед дедулей твоим покрасоваться, — Кадыров делает "цок-цок", желая, видимо, отвлечься от запаха помоев в носу, и оттаскивает Шамильевну за рукав поближе ко входу, где аромат пива затмевал всё остальное. — Ты тоже ничего такой. Пососёмся?

Стоило только Зиннуру дорвать грабли свои до алкахи, так в нём просыпалась непреодолимая ласка. Или, быть может, Кадырову это просто кажется: то в глазах  сердечки контактовские запляшут, то ладошка заденет чересчур кокетливо, а то и вовсе смотрит не на Кадырыча, а на его задницу, когда тот соизволит штаны подтянуть. Ну, он ему не говорил ничего по этому поводу, само собой. "Ой, знаете, случается" — в таком духе думает обычно, ручка в ручку с ним усаживаясь и не говоря перед этим мужественного "ноу хомо". А он говорил? Вообще?

Колени у Зины як досточки. Жёсткие пиздец и острые — так в ляху и впиваются. Однако что, у Тимура же вышки нет, даже колледжей не заканчивал, вот и результат — смысла так больше не делать не видит он и не знает, и вообще всё не так плохо, если привыкнуть.

Тимур смотрит на свою лакающую Шамильевну и прям на душе тепло разливается, сидит, лыбится, как за любимым с окошка наблюдая, пока тот расписывает на асфальте, что у его самочки лучший пердак в микраше. А потом зардется ему надо, похихикать и сказать маме, что будет поздно — её парниша на волге довезёт. Вот такую вот романтику в нём и пробуждал, настоящую. Душевную!

Братскую.

— А, так значит я ей мог и не давать, да? Какой ты у меня заботливый, — мурлычит трактором прямо возле лица, а то что это он, тычит ему всё, огрызается.

— В следующий раз прямо с твоим дедулей сюда и пойдём, он у тебя грамотный, толк знает.

Тимур свою ссанину допил в один присест — после той хуйни с перцем ему уже ничего в этот вечер страшно не было. Да и Зина вон, выебывается, неудобно будет как-то фиялкой нежной щемиться. Он же мужик с завода, пусть и не с Челябинска — не коктейли ему брать надо было, а водку в стакашках пластиковых. Ну, их Джамиль ещё шотами, мерзко хехекая, называет. Дурень старый, очаровательный, как уж ему такому отказывать?

Внучок в него и пошёл — облизывается теперь сидит, довольный пиздец прямо, хоть за щёки покрасневшие трепи.

— Какой ты у меня блять быстрый всё-таки, — делает Кадыров именно то, о чём и думал, ибо сам протекать начинает больше, чем хотелось бы признавать, — и от девки своей убежишь, если что, я в тебя верю.

Абдулов на стуле уже прыгает, пританцовывает. А Тимур что — на нём же одной ляхой уже находится, вон, с ним же и подпрыгивает. Его что-то уносить и начало, на волнах аж оказался, поплыл, дурилка. Ну, а хули — денсинг так денсинг, Зиночку до толчка он провожать точно не станет. Вы что, по-гейски как!

С чужих коленок Тимур себя соскабливает як говно, к бетону прилипшее. И встал такой, неровенький какой-то.

— Пошли нахуй, — приглашает он глубокомысленно, будто бы не на танцпол идёт, а с бомжами пиздится за последнюю "берёзку" по акции. — Танцевать будем.

И пошёл, уверенный прямо в своих скиллах. Кадырыч он же ведь тоже не промах, тоже там много чего умеет после этих ваших кей-поп практик, трясти жопой только не умеет, а так что, изи ведь. Да и тело уже пообмякло слегка, расслабилось, в ритм попадает даже не намеренно. И так вот, и сяк руками сделает, ноги тоже не заплетаются, работают, как надо — вот вам и Клеопатра новая. Ненадолго просто что-то.

Тимур на Шамильевну смотрит проникновенно.

— Ты знаешь, — наклоняется он к губам чужим, ибо всем понятно, что слушает Зина ртом, — я сейчас и сам обоссусь. Подрыгайся тут без меня, ща я к тебе прибегу обратно.

И побежал, действительно. Покхрятел старательно, костями тряся, смывая в унитаз остатки усталости с ночной смены.

Ну, а сейчас и покурить можно. Пойдёт сейчас, Зиночку утащит нежно за талию, или как получится, похуй, на самом деле, и вернутся они до Элджея. Такой вот план.

Танжиро так и не понял, потянул ли он плечо. Логично, что потянул. Верно (удобно), что так — на него можно свалить и усталость, и раздражение. Свои, в этот раз. Удивительно!

Его друзья были сегодня крайне активны. Зеницу нонче пользуется перед Иноске новыми полномочиями: и пофыркает, и потыкает, и получит (почти) по лицу. Танжиро за него вступается особо не думая, делая шаг, и подставляет больное плечо. Тот, разумеется, в сопли и слюни, а Иноске в кой-то веки включил голову — драка отменяется.

И ладно бы это всё. Танжиро уже было взгляд опустил, думая, скорее, о химии, или, совсем начистоту, о физре (Гию-сан, ничего страшного, боли я не почувствовал!), но

но

Зеницу сегодня чёрти что. Да. Да, пожалуй, только он. Ну да ничего.

"Ничего" себе Танжиро под нос шепчет, приговаривает; в башке пусто, а слова идут. А ведь Незуко для него всегда "кое-что". В с е г
да.
И Зеницу это знает.

Он сжимает кулак, заставляя себя смочить горло, и кусает губу. У Зеницу на бейджике "мораль"; Танжиро иногда, в усталости, участливо хочет исправить на "говнарь". Как хорошо, что он сейчас устал. Как удачно, что дослушивать замечание (оправдание — перед ним) до конца он не стал.

— А, Незуко, — Танжиро пытается скрыть не самое лучезарное настроение за гримасой; получается не до конца, — замечательно, что я тебя встретил. Забыл сказать, что мама сегодня пойдёт куда-то с подругами, так что все младшие на нас. Я зайду за тобой сразу после уроков, никуда не уходи без меня, хорошо?

Хорошо, Зеницу?

Танжиро винит во всём плечо. Оно и болит, и ноет, и он устал, и он раздражён, и его другу просто не надо было вести себя так... простодушно.

Глаз он с него не сводит.

— Незуко сегодня действительно пришлось надеть другую юбку, потому что школьную замарала Сумире, — Танжиро кладёт руку ему на плечо, становясь между ним и сестрой, — но ведь ничего страшного, да, Зеницу? Ты простишь ей это? — хлопки раздались трижды.

У Танжиро глаза добрые-добрые по умолчанию. Увидишь в них и себя, и своё светлое будущее. А что видит Зеницу?

Танжиро неинтересно. Он, кажется, всё-таки потянул плечо.

Танжиро точно не мог сказать, в какой именно момент оказался впереди, а кулак Зеницу тягучей крапивой вцепился в рубашку прямо промеж лопаток. Но сказать для честности, он этот момент пропускает где-то в девяти случаях из десяти: вот они идут себе под ручку, как и полагается паре лучших друзей, а вот Агацума уже сзади оказывается, и шипит что-то, и огрызается, а Танжиро и смотрит — учитель Узуи идёт. А сопротивляться-то как? А вот никак, да и незачем.

Вот и сейчас, когда Зеницу, (как того и следовало ожидать), почуяв опасность, ретировался на полшага подальше от двери кабинета учительской, Танжиро даже немного расслабился, размяк. Тут же позабыв про недавнее раздражение, он на материнский манер разулыбался в сторону скукожившегося Зеницу.

— К сожалению, не вышло её вчера сделать. Младшим самим нужно было готовить презентации, я им помогал, а себе... — "помочь забыл" хотелось бы, вроде, добавить, но Камадо решил не давать другу лишнего повода упрекнуть его в излишней мягкотелости, когда ситуация того не требует, — времени уже не хватило. Поздно было. Да.

Вдохнул он очень глубоко. Несмотря на хорошие баллы, Танжиро всё равно было страшновато заходить в учительскую обитель. Возможно, с этим был как-то связан тот факт, что половина учителей в их школе какие-то чересчур огромные. Ладно ещё Гию-сенсей, ему, вроде как, по направлению положено. А Узуи-сенсей? Там уж явно не комплекция среднестатистического учителя ИЗО. Да и Ренгоку-сенсей тоже не самый маленький, вон, когда рядом с ним возле доски стоишь, всё кажется, что тот не только мел переломить может, но и его, Танжиро, позвоночник. В общем, жуть какая-то. Зеницу всё строит теории заговора, что они из якузы и в их школе скрываются от полиции, но, наверное, правильнее всё же будет предположить, что все они просто ходят в один спортзал.

Менее напряжно от этого не стало.

Парнишка толкнул дверь осторожно, просовывая в щелку нос. Обонянию своему Танжиро порой доверял больше, чем глазам, поэтому, заслышав запах яичницы с ветчиной, которую Ренгоку-сенсей постоянно заказывает в столовой, он уже прошёл в кабинет более уверенно. Ну, как говорится, Будда всё направит и обратит, куда надо.

— Ренгоку-сенсей, — проблеял Танжиро, и аж сам опешил от того, насколько жалко звучал, — извиняюсь, что беспокою, но я бы хотел снова попросить отсрочку по презентации. Обещаю, что сделаю к следующему уроку, в этот раз точно.

Судя по глазам, что горели даже ярче, чем обычно, учитель истории был в очень хорошем настроении. Видимо, поел недавно. Он его слушал, весь такой довольный, кивал, старался не смотреть на выглядывавшую из-за спины Камадо блондинистую макушку, и бодро стукнул по столу, что обычно означало, что ему просто-напросто не терпелось что-нибудь сказать. Танжиро не подпрыгнул на одной только силе воли.

Сечь с плеч голову ему никто не стал. Ренгоку спровадил их с миром и отсрочкой, а так же информацией для всего класса, что последнего урока у них не будет. Вроде бы и хотелось узнать, куда же учителю, который так любит свой предмет, нужно бежать, однако спрашивать Танжиро не решился. Больно уж историк поболтать любил, того гляди, и простояли бы там с ним, пока в учительскую не вошёл какой-нибудь Шинузагава-сенсей. А дальше была бы поэзия — Иноске опять что-то сделал, у математика всё внутри клокочет, и всё, выносить их с Зеницу пришлось бы вперёд ногами.

На деревянных ногах Танжиро вышагал из кабинета и дальше, за первый же поворот, и только там позволил себе облоктиться о стену и снова стать человеком.

— Вот видишь, Зеницу, всё было не так уж и страшно. А ты боялся.

Камадо отчаянно пытался походить на человека, который был с самого начала уверен в успешности своего предприятия. Как уж там получилось — чёрт его знает.

На макушке его друга должна находиться зажигалка. Чуть что — сразу чтоб загоралась, но вот заранее чуть-чуть. Нужно же время на то, чтобы подготовиться, коли Зеницу разнервничается ненароком до настоящего пожарища. Вон как сейчас прямо — на пустом месте целое светопредставление устроил. Камадо на него моргает, взгляд потупил да два и два пытается составить, только вот не получается ничего. Чего он там опять сказал? Сделал? Вот честно, пора бы уже Зеницу обязывать список стоп-слов его выкатывать. Вы подумаете, мол, так ведь оно ведь всё хорошо, что список, но не будет же он его, Камадо, учить наизусть. Ему, Танжиро, ведь есть, чем заняться, кроме как скороговорки составлять авторские. А он вам и ответит — да, мол, есть, чем заняться, но и для скороговорок время найдётся. И для Зеницу тоже.

Что ж, одно стоп-слово учить не надо. Оно вон, на ножках, бегает, кричит ещё что-то постоянно. "Иноске", называется.

— Он уже почти перестал чавкать! И вообще, замечания несправедливые! — не понять для чего вставил Танжиро свои пять копеек где-то между всей озвученной тирадой.

Почему из всех людей в их школе Зеницу так сильно прицепился именно к самому убогому? Ну, то есть, конечно, нет, Иноске не прямо чтобы убогий, а скорее... побитый судьбой, наверное? Расти среди животных в лесу — это ведь сложно, Камадо наверняка уверен. Само собой на таком фоне ряд странный привычек вылезет. Бодается что, в спину с разбега врезается, эскалатора боится (его на руках первое время пришлось возить, если так припомнить) — оно ведь всё объяснимо, и Танжиро ни разу не злится. Младших помогал отучать всё в рот пихать — и Иноске отучит бросаться головой в стену. План на воспитание уже есть!

К сожалению, Агацума его энтузиазма в этом вопросе не разделял. Что за глаза, что в лицо не забывал он на Хишибиру пожаловаться, и за дело, и просто так. Может, кабанчик шкафчик его по старой памяти пометил, а Зеницу и признаваться в этом стыдно, только и остаётся, что линию свою гнуть? Интересная теория! Спрашивать про неё подробнее Камадо, благо, не будет.

Наконец Зеницу, кажется, успокоился. Танжиро тут же заулыбался ободряюще, стремясь поддерживать эту атмосферу позитивизма и товарищества. Ему не нравилось, когда друг себя так вёл, ибо теряется сразу, виноватым себя чувствует, а в чём именно — непонятно. А как вину искупить, если не знаешь, за что извиняться? Собственно, вот и одна из двух причин, почему с Зеницу он старается не ссориться. Про вторую он просто никому не скажет.

— Я просто спросил, где он. Если ты так сильно хочешь пообедать без него, то хорошо, но домой тогда пойдём все вместе. А можно ещё мимо спортплощадки пройти, в футбол поиграть, Иноске давно хотел! — Камадо уже засиял, стоило только представить все вот эти радужные перспективы — все вчетвером идут такие за ручку в закат, и всё-то у них замечательно. Прекрасно всё вырисовывается, как ни крути: Незуко отлично забивает, кабан — быстро бегает, поэтому за мячом сможет гоняться битый-час, а они с Зеницу на расслабленных тонах будут иногда давать пас. Где-нибудь на другом конце поля. Вдвоём. Но это уже какие-то нетоварищеские мысли пошли, надо их в лес загонять, откуда Хашибиру в своё время вытащили.

Неясно, согласился Зеницу или нет. Потянул его следом за собой по коридору, разве то. Но остановился быстро.

— О, Инос!... — Танжиро даже руку поднять не успел, как его развернули в другую сторону и к-а-а-а-а-ак дёрнули, у него аж плечо на место встало.

Нашёлся Камадо отнюдь не сразу. На первом этаже только, уже на лестнице, когда Зеницу, душа его неспортивная, запыхался от столь поспешного бегства (от судьбы, можно сказать). Утерев пот с обширного по площади лобешника, Танжиро упёр руки в боки и поглядел на друга истинно не одобрительно.

— Ну вот и что ты делаешь, скажи мне, — ух, какой грозный! — Это ещё хорошо, что Иноске отходчивый, он на твоё поведение не обидится. Но вот сейчас поедим — и после уроков пойдём извиняться!

Разумеется, пыхтеть на своего ненаглядного он долго не мог. Посупился, помупился, и сразу в душе всё оттаяло. Но не на лице! Вот, грозным ещё походит, пусть Зеницу подумаем над своим поведением!

За руку Танжиро его всё равно взял. Так, на всякий случай.

— А теперь пошли есть. Хочу клубничное молоко сегодня взять.

Сегодня Зеницу пробуждал в уставшей душе не менее уставшего Танжиро особенную нежность. С нежностью он обводит взглядом обыкновенно возбуждённое лицо, задерживается на красных щеках, и, хоть и чувствует, что это жестоко по отношению к другу, улыбается с его страдальческого выражения. Камадо может знать его сколь угодно немного, но ранимость, как правило, бросается во внимание сразу же. Особенно когда бросается она слезами.

Слушает он его излияния очень честно, сочувственно заглядывая в глаза на особенно эмоциональных моментах. Мог и по плечу похлопать, и кулаки возмущённо сжатые взять в свои и растереть костяшку на большом пальце, но Танжиро уже не уверен, считается ли это жестом исключительно дружеским в самом деле, или же это ему сознание накидывает далёких от реальности фантазий, поэтому сидит ровно, выводя у себя на коленки узоры, дабы хоть как-то сбить у себя желание-потребность проявить тактильный контакт.

— Ну же, ты справишься с этой работой. В начале всем трудно, и вредные гости могут попасться кому угодно, — Камадо теперь шебуршит в руках пакетиком с сахаром, сжимая его с такой жестокостью, будто бы из-за него в их доме повысили счета за электричество, — уверен, завтра к тебе придут милые студентки и оставят чаевых.

Камадо привычно улыбался. Он оставил сжатый, как под прессом, пакетик на столе и смущённо засматривался на меню над прилавком.

— Я да, я почти закончил, осталось закрыть кассу, — проговорил он рассеянно; признаться, в модных кофейнях он бывал нечасто, и некоторые названия в меню он встречал впервые, — сделаешь нам два маккиато? Можешь рассчитать, как за три, если совсем всё плохо с расходниками.

Танжиро, опять же, не разбирался в модных кофейнях, поэтому взял самое дорогое. Не зря же цена такая, в самом деле. Должно быть вкуснее, чем капуччино из автомата на выходе из тц (хотя куда уж вкуснее, казалось бы). Самое в конце дня. Особенно в конце дня, вечером и с промозглой погодой, что поджимает на выходе.

— Ничего, что я сегодня без списаний? Один хлеб чёрный под конец дня остался, из него максимум гренки можно засушить.

Пока собирался, Камадо мог думать лишь об одном, а что, собственно, будет дальше. Сказанул что-то странное — ладно, а после этого как разговор начинать, продолжать? Теперь и стоит, как на иголках, дрожащими пальцами складывая рабочую форму в рюкзак. Забиться в угол и порефлексировать останавливало лишь знание, что он обещал Зеницу дождаться его покамест возле его кофейни, поэтому надо как-то ноги в руки и уже собираться. Придумает что-нибудь, не беда. Уж на что, а на коммуникативные навыки свои Танжиро никогда не жаловался. Наверняка, правда, когда Зеницу снова видит, все его навыки (и коммуникативные, и речевые, и экзистенциональные в принципе) улетят куда-то далеко и надолго, и поди найди их потом.

Уже напротив места работы Агацумы, как и всегда, на скамейке, Танжиро старался как-то что-то где-то отвлечься. На все сообщения в мессенджерах ответил, просмотрел все истории в инстаграмме Незуко, которая, как и любая следящая за трендами девочка-подросток, выкладывала штук 10-20 за сутки. Но Танжиро не жаловался, нет, наоборот, он был очень рад, что она живёт столь насыщенной жизнью и вовсю наслаждается своими школьными годами. Это говорит лишь о том, что он справляется со своей ролью старшего брата, позволяя младшим расслабляться там, где в их возрасте ему спуску не давали.

Зеницу появился в поле зрения, как звезда, что знаменовала начало эпохи, а заодно и ослепляла, поэтому Танжиро со скамью подскочил, не глядя, и к другу по торговому несчастью буквально подлетел. Будто бы мало ему было стыдобы за день, ага.

До выхода из тц они шли в молчании. Камадо был слишком занят, играя с самим собой в пятнашки, пытаясь придумать новые синонимы, дабы обозвать себя как-нибудь пообиднее да поэтичнее, посему этого молчания даже не замечал. А вот стоило Зеницу к нему обратиться, так всё, он само внимание и общительность. Экий спидранщк.

— У нас в доме всё хорошо, если ты именно про мою семью. Папа идёт на повышение, так что сможем через месяц-другой сделать ремонт в ванне, который давно хотели. К тому же, Незуко жаловалась, что ей не хватает места в комнате, поэтому планируем купить ей новый просторный комод. Ну, это если денег хватит. Всё ведь от стоимости ремонта зависит. Но ежели что, то мы с папой плитку вполне заменить сможем, да и с сантехникой главное разобраться, а там уж как по маслу пойдёт. Но пока что мы все очень рады!

Чёрт его знает, чего это он весь разговор перевёл в ремонт, но результат налицо — Танжиро активно начал делиться, какие именно реинновации хотел бы видеть в их маленьком доме. Но что уж поделать — они с отцом так много об этом вчера разговаривали, что последствия, видимо, ощущались до сих пор.

Опомнился Камадо только в тот момент, когда они подошли к переходу через дорогу. И то хотел было ступить дальше!

— Прости, что-то я увлёкся, — вырвалось у него виновато; парень потупил взгляд в асфальт, стесняясь смотреть на друга со своими красными щеками, — а у тебя как дедушка? Сегодня тоже вредничал?

Если остановиться и призадуматься, то спросить бы он Зеницу хотел о чём-нибудь другом. Например, свободен ли он сейчас, после работы. Может, они могли сходить в кино на новый фильм, или прогуляться, или посидеть на скамейке где-нибудь, или выпить, даже, почему бы и да. Танжиро смотрит на него краем глаза и думает, как же он хорошо сегодня выглядит. Зеницу — он парень видный, уж что-что, а Танжиро это заметил сразу. Бывает порой стеснительный, разумеется, робкий, но ведь это не так важно, верно? В таком возрасте девочки и мальчики ещё придают внешности большое значение, поэтому у Агацумы не могло не быть какого-нибудь стабильного и верного кружка поклонниц.

Он его спросит. Сейчас Зеницу ответит на его вопрос, и он переведёт разговор в нужное русло. Да, обязательно.

В бутылке виски Зуко видит то ли своё отражение, то ли недалёкое будущее. В этом будущем Изуми уходит из дома в восемнадцать лет, дабы отправиться в кругосветку с каким-то обмоченным байкером, и только через пять лет он десятыми каналами узнаёт, что она теперь осевшая в Техасе мать-одиночка с тремя детьми и пятнадцатью кредитами. Стоило только представить весь масштаб катастрофы (а в голове Зуко она уже случилась, вот прямо сейчас, только что), как желание надраться в свинину стало стократ сильнее, чем напоминалка в телефоне о забитой вечером бизнес-встрече, к которой отойти даже за сутки он не сумеет. Возраст уже не тот. Сколько угодно можно летать в санатории, а похеренное по молодости здоровье даёт о себе знать.

По итогу он бухает и тоскует. У Зуко за сегодняшний день одиннадцать часов работы и сухое сообщение от дочери, в котором через три точки она изъясняет, что это ничего, если он забыл про их ужин, ей главное, что она хорошо поела и он хорошо поработал. Зуко однако выучил уже (наконец-то), что точки от точки от зумеров ничего хорошо не несут, и что он нихуево так проебался. Он не хотел забывать, это вышло совершенно случайно, ибо голова его с самого утра была забита резким скачком акций "Панасоник", но нужны ли оправдания? Станет ли Изуми его слушать, для начала?

В итоге дочь ушла ночевать к подружкам. Зуко же оставалось сидеть на домашнем баре, лакая виски со льдом, и тупо уставиться в экран телефона с открытой с Изуми перепиской. Она его ненавидит. Сто процентов. Вон, все паззлики сходятся.

От монотонного созерцания мужчину отвлекло уведомление. Сокка писал, опять отправил какое-то научпоп видео, из которого Зуко поймёт, в лучше случае, половину, ибо был явно не так умён, как одна половина нанайского дуэта. Или кто они там с сестрой, буряты?

Кое-как из своего транса удалось выйти, и эти драгоценные секунды Зуко решил потратить максимально с пользой — пригласить собутыльника.

"Пить будешь?" — сухое сообщение.

Зуко залип на фиолетово-синюю подсветку у бара, но предложение из себя ещё выдавил.

"Если будешь, то приезжай ко мне, я тут один".

Заебись, думает он гордо. Теперь и нажираться нестыдно будет, если в компании. А если Сокка всё-таки не явится, то к тому моменту о стыде Зуко будет вспоминать в последнюю очередь. Не то, чтобы он собирался проверять телефон.

Забрав с собой бутылку (стакан брать мужчина уже не видел смысла, а то, быть может, и забыл, как оно часто у него бывает), Зуко отправился к балкону. Зажечь сигарету было сложнее, чем обычно, но он справился. Делая неторопливые тяги, он думал о том, что, возможно, не стоило ему так торопливо разводиться. Или ему следовало по-быстрому после этого жениться, пока Изуми не начала чувствовать себя одинокой в собственном доме. Или спросить её мнения сразу же, или нанять нянек, или устраивать дни рождения пограндиознее, чтобы у неё появилось больше друзей.

Не знает, блять, не знает. Да и время назад не вернуть.

Виски шёл по горлу, как минералка с горного источника. Он даже не заметил, как в бутылке начало плескаться меньше половины. Это неважно, разумеется, сколько осталось именно в этой бутылке, ибо весь нижний ящик на кухне у него забит ромом и ликёром, однако стоял и курил одну-несчастную сигарету, от которой уже остался один дымящийся фильтр, Зуко минут двадцать.

Как раз в этот момент раздалась мелодия звонка на входных воротах. Он открыл их наотмашь, лишь завидев на экране знакомую машину. Пока смотрел на себя в зеркале, пытаясь придать своей накреняющейся влево фигуре более-менее трезвый вид, Зуко даже как-то и пропустил ту минуту, когда входная дверь открылась. Обернулся он резко, даже не завалившись на пятках.

— Пришёл, — произнёс мужчина блёкло; приветственную речь он подготовить не успел, поэтому придётся ограничиться тем, что есть, — так и знал, что могу на тебя рассчитывать.

Зуко запоздало заметил, что пронёс бутылку за собой в коридор. Но да похуй. Позорно тонут только крысы, а он не крыса.

Порой Сокка ему прямо покоя не давал. Посмотрит вот на черты его нанайские, симпатичные, на глазки его, светлые омуты, и нет-нет, а задумывается: а о чём же думает он, крыска эта? Что же творится в этой голове прекрасной и занимающей на фотографиях половину фрейма? О качалочке наверное своей думает, как вот пойдёт завтра и покачается со всех сил, а потом в баньке посидит, покайфует, а как пофоткается в зеркале, просто мммм, здорово, вот это расписание. Интересно, а протеины с витаминками рыбьими жирами он сам додумывается перед едой съедать, или опять сестра звонит, напоминает? Ибо, ну, а что, она ведь заботится, любит вот его, по-сестрински. Зуко его тоже. Может быть, в тон Катаре, — по-сестрински.

Не разберёшь, думает. Непонятно, особенно с этого ракурса, — жопу тут ему свою подставляет и всё, не разглядеть ничего толком. Жопу его, разве что. Ну и спину. Ноги у него тоже ничего такие, если присмотреться. Зуко не замечает сам, как из горла ничего уже не пьётся. Как вот к губам поднёс, так и застыл, задумался что-то.

Красивые они, нанайцы эти. Или кто он там, опять же.

— Она мадам взрослая, — отозвался вудрезг пьяный бизнесмен, — думаю, и сама понимает, что характер у неё сложный. Но что ей, зато весело. И детей нет, — задумался, резко бутылку на раковину поставил, — ведь нет же?

С Тоф он как-то что-то особо и не общался нынче, как ни странно. Раньше, помнится, она к нему, ну, знаете, липла немного, думала что у них много общего или типа того. А потом осознала, что шуток её Зуко не понимает, а ещё и то, что он куда более нудный, чем мог показаться сначала, так её и переёбило обратно на путь хеубесничества в компании таких же хуебесов, как она. Или как Сокка, то-то они так трутся друг с другом много, даже и не сказать, что терпят. Да и с Соккой, по правде, много кто трётся по желанию — парнем он был раньше весёлым, таким и остался, а сейчас вон, Аполлон какой-то целый вымахал, как тут не заглядеться?

Мозг не сразу зарегистрировал, что упомянутый вышел Аполлон решил вытащить свои челна из души. Пол весь тут же залил, хрючила, ебануться ведь, если дома так же ходит, всех соседей поди залил. А это разбирательства, а это траты на ремонт, если совсем уж всё плохо... Какой он, Сокка, невыгодный, как ни глянь.

— Не помню, чтоб ты был такой стеснительный. У тебя в зале отдельная душевая есть?

Зуко на него языком разве что цокнул, сделав вид изо всех сил, что ему ни разу не стало жарко, когда проехавшийся по кафелю качкок случайно в него промокшей ногой врезался. Вообще ни разу. Не-а. Вам показалось. Он же пьянь, само собой лицо красное будет. Кроме цыка из него ничего больше не вырвалось — от раковины булки оторвал и пошёл на выход, правда, в конце всё-таки остановившись, чтобы взять полотенце с вешалки и кинуть его не менее красному Сокке.

— Выпил-то, может, и я, а язык полотенце по-человечески попросить не повернулся у тебя одного. Ты мне весь пол залил, чертила.

Поглядел на него ещё псевдо сурово он, ну, секунды две, наверное, не больше. В ванне жарко как-то стало, башка старая уже закружилась, поэтому надо пойти и освежиться. А, и покурить, заодно.

— Я наверху буду в гостиной, придёшь, как закончишь.

И вышел всё-таки, гордый такой, будто бы ни разу пойло своё там же и не оставил. Додик.

yes im a SIMP
s - simply
i - in love with you
m - ты слепой
p - или где?
[icon]https://i.imgur.com/N71Hyts.png[/icon]

[indent] AYATO KIRISHIMA ► TOKYO GHOUL

[indent] — АЯТО КИРИШИМА натягивает яйца на нос, себе или другим - каждый решает для себя сам.